Тишина между нотами

Пьюр пришёл в девять. Ровно. Без опозданий. Даже без кофе, хотя на улице было холодно, и он замёрз, пока ждал, пока Шадоу откроет дверь. Шадоу открыл в десять пятнадцать. — О, — сказал он, увидев Пьюра на ступеньках. — Ты реально пришёл. — Я сказал, что приду в девять. — А я сказал, что приду в десять. — Шадоу зевнул, потянулся и пропустил его внутрь. — Но ты всё равно пришёл раньше. У тебя пунктик? — Нет, — Пьюр снял рюкзак. — Просто я не люблю опаздывать. Шадоу фыркнул и пошёл к пульту. Включил свет. На столе всё было как вчера — разбросанные бумаги, пустые стаканчики, гитара без струн. Пьюр уже начал привыкать к этому хаосу. — Сегодня клиент будет, — сказал Шадоу, не поворачиваясь. — Певица. Молодая. Зовут Лиза. Будет петь про любовь. Скучно, но она платит. — Что от меня требуется? — Сидеть в углу и не отсвечивать. А если начнёт капризничать — улыбайся. У тебя лицо такое, что ей будет стыдно злиться. Пьюр не понял, комплимент это или оскорбление. Он сел на диван, достал тетрадь и приготовился сидеть молча. Лиза пришла через полчаса. Высокая, с ярко-розовыми волосами и огромными серьгами. Она сразу улыбнулась Пьюру и не улыбнулась Шадоу. — Ой, привет, — сказала она. — А это кто? Вы новенький? — Ассистент, — коротко сказал Шадоу. — Не отвлекайся. Давай работать. — Какой ты грубый, Милк. — Лиза скинула куртку. — И вечно в плохом настроении. — Я в хорошем, когда работа сделана. А она не сделана. Давай. Запись началась. Лиза пела. Голос у неё был хороший, чистый. Пьюр сидел в углу, слушал и писал в тетрадь. Но пальцы снова начали стучать по обложке — в такт, ровно. Шадоу заметил. Опять. Но ничего не сказал. — Стоп, — сказал он через полчаса. — Лиза, здесь фальшиво. Ты на полтона выше. Давай ещё раз. — Я пою правильно! — возмутилась Лиза. — Это ты плохо слушаешь. — Я за это деньги получаю. Поэтому я знаю, что ты фальшивишь. Ещё раз. Лиза надула губы, но перепела. Шадоу покачал головой. — Нет. Снова выше. Ты поднимаешься на стыке припева. Это не моё воображение, это звукочастотный анализ. Я вижу это на графике. Ты не попадаешь. — Может, мне нужен вдохновляющий взгляд, а не твои графики! — Лизу понесло. — Ты как робот, Милк! Я тебе душу открываю, а ты мне про частоты! — А что мне тебе открыть? — Шадоу развернулся в кресле. — Плакать, что у тебя парень ушёл? Это твои проблемы, не мои. Ты платишь за запись, а не за психотерапию. Так что давай нормально. Лиза вспыхнула. — Ты мудак! — Знаю. — Шадоу усмехнулся. — Это не мешает мне делать качественный звук. Лиза схватила сумку и вылетела из кабинки. Дверь хлопнула. — И это всё? — спросил Шадоу у пустой комнаты. — Отличный день. Снова. Пьюр сидел на диване. Он даже не поднял головы. Просто продолжал писать. — Ты чего молчишь? — спросил Шадоу. — А что мне говорить? — Пьюр пожал плечами. — Ты её обидел, она ушла. Ты сам виноват. Шадоу замер. — Что ты сказал? — Я сказал, ты сам виноват. — Пьюр поднял голову. — Она пришла петь, а ты сразу начал с агрессии. Нужно было с ней поработать. Успокоить. Объяснить, где ошибка. А ты сразу на грубость перешёл. — Я на грубость перешёл? — Шадоу медленно встал. — Ты сидишь здесь два дня и уже учишь меня работать? — Я не учу. Я просто говорю, что ты мог бы быть мягче. — Мягче! — Шадоу засмеялся, но смех был невесёлым. — Я работаю в этой студии пять лет. Я знаю, как делать звук. И если я говорю певице, что она фальшивит — она фальшивит, понял? Я не собираюсь нянчиться со всеми, кто приходит. У меня нет времени на их розовые сопли. — Тогда не удивляйся, что клиенты уходят, — тихо сказал Пьюр. Шадоу замолчал. Он стоял напротив Пьюра, сжав челюсти. Руки дрожали — от злости или от чего-то ещё. — Ты, блять, кто такой, чтобы мне указывать? — сказал он. — Ты пришёл два дня назад. Ты не умеешь даже микшер включить. Ты сидишь в углу и пишешь какие-то сопливые стихи. И теперь ты меня учишь, как работать? — Я не учу, — повторил Пьюр. — Я сказал то, что вижу. Ты злой. Ты всех отталкиваешь. И ты делаешь это намеренно, чтобы не привязываться. Шадоу замер. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Ну-ка, — Шадоу шагнул вперёд. — Ну-ка повтори. Пьюр встал. Он был ниже Шадоу. И мягче. Но он не отступил. — Ты боишься, — сказал он. — Что если ты перестанешь быть грубым, люди увидят тебя настоящего. И им станет неинтересно. Поэтому ты всех отталкиваешь заранее. Чтобы не ждать, пока уйдут сами. Тишина. Шадоу смотрел на него так, будто видел впервые. — Откуда ты… — начал он и осекся. — Я просто смотрю, — ответил Пьюр. — Всё. Шадоу отступил. Провёл рукой по лицу. — Ты бесишь, — сказал он. — Ты бесишь, Ванилла. Ты реально бесишь. Потому что ты прав. И я ненавижу, когда кто-то прав. — Прости. — Не проси прощения. — Шадоу упал в кресло. — Просто… дай мне пять минут. Пьюр сел на диван. Молча. Прошло пять минут. Шадоу не двигался. — Слушай, — сказал он наконец. — Ты на самом деле пишешь стихи? Эти строчки — они твои? — Да. — Зачем? — Не знаю. — Пьюр пожал плечами. — Они просто приходят. Я записываю. Иногда перечитываю. — Покажи. — Что? — Тетрадь. Пьюр прижал тетрадь к груди. — Я не показываю никому. — А мне покажи. — Зачем? Шадоу повернулся к нему. Взгляд был не злым. Уставшим. — Потому что я хочу увидеть, что ты там пишешь, когда сидишь молча по шесть часов. Мне любопытно. Пьюр помедлил. Потом протянул тетрадь. Медленно, будто отдавал что-то очень личное. Шадоу взял. Открыл. Листал. Молча. Сначала быстро, потом — медленнее. Потом остановился на одной странице. «Я научился говорить, когда никто не слушает, И молчать, когда все хотят меня слышать. Я стал звуком, который никто не записывает, Потому что боялся, что он прозвучит фальшиво». Шадоу читал. Перечитывал. — Это ты написал? — спросил он. — Да. — Про себя? Пьюр кивнул. Шадоу захлопнул тетрадь. Посмотрел на Пьюра. Долго. Так, будто решал что-то важное. — Ты дурак, — сказал он. — Что? — Ты дурак, Ванилла. — Шадоу швырнул тетрадь обратно. — Это же очень хорошо. Почему ты прячешь это? — Я не прячу. — Врёшь. Ты пишешь в углу, чтобы никто не видел. Чтобы никто не сказал, хорошо это или нет. Чтобы не бояться оценки. Пьюр открыл рот. Закрыл. — Откуда ты… — начал он. — Я просто смотрю, — ответил Шадоу. — Всё. Они уставились друг на друга. — Знаешь, — сказал Шадоу, — я мог бы сделать из этого песню. — Из чего? — Из твоих стихов. Положи на музыку. Получится не говно. Пьюр покраснел. — Я не пою. — А кто сказал, что петь будешь ты? — Шадоу усмехнулся. — Я могу наложить голос. Свой. Или другой найти. Пьюр молчал. — Не хочешь? — спросил Шадоу. — Я не знаю. — Решай. Пьюр поднял тетрадь. Посмотрел на неё. Потом на Шадоу. — Попробуй, — сказал он. — Только никому не показывай. Шадоу ухмыльнулся. — Договорились. Он повернулся к пульту. Включил запись. Взял гитару — ту, старую, с оторванными струнами. — Ты умеешь играть? — спросил Пьюр. — Нет, — Шадоу взял медиатор. — Но это не мешает мне делать музыку. Он провёл пальцами по струнам — грязно, рвано. Но в этом было что-то живое. — Не очень, — сказал Пьюр. — Зато честно. — Шадоу посмотрел на него. — А ты — честный? — Я пытаюсь. — Тогда помогай. Шадоу кивнул на пульт. На красную лампочку. — Ты слышишь ритм. Ты чувствуешь такт. Ты умеешь молчать в нужные моменты. — Шадоу усмехнулся. — Из тебя мог бы выйти толк. Если бы ты не был таким зашуганным. — Я не зашуганный. — А кто тогда сидит в углу и боится показать свои стихи? Пьюр не ответил. Шадоу протянул ему тетрадь. — Давай попробуем, — сказал он. — Ты пишешь. Я делаю музыку. И посмотрим, что выйдет. Пьюр смотрел на тетрадь. Потом на Шадоу. — Хорошо, — сказал он. Шадоу кивнул и включил запись. Красная лампочка загорелась. Ритм начался.