Наше лето

      Дорога шла вдоль берега, потом свернула вглубь острова и море осталось за спиной. По сторонам потянулись поля, разгороженные на лоскуты низкими оградами из чёрного камня, и Юнги вдруг понял, что за два года на Чеджу он толком нигде и не был — всё это время провёл на одном пятачке между морем и домом Ханыль, будто дальше и смотреть незачем.       И только теперь, рядом с Тэхёном — на арендованой машине, в дороге неизвестно куда, — остров словно раздался вширь, открылся: вот, оказывается, и поля, и лошади за оградами, и зелёные холмы — орымы       — А я тут почти ничего и не видел, — сказал он. — Представляешь? За два-то года.       Тэхён не ответил, но вдруг притормозил на обочине и, отстегнув ремень, потянулся к нему. Сначала Юнги растерялся, но спросить не успел. Тэхён уже мягко повернул его за подбородок и поцеловал неспешно. Губы у него были мягкие, всё ещё хранящие вкус холодного мандаринового чая, что они допили в дорогу; и от этого знакомого вкуса, своего, домашнего, найденного здесь, посреди чужих полей, Юнги расслабился.       Он сам не заметил, как подался навстречу. Он, ещё год назад прятавший от всех собственную улыбку, теперь ловил этот короткий поцелуй так, будто боялся, что не хватит.       Где они, куда едут, зачем встали посреди дороги — всё это перестало иметь значение. Были только тёплые губы, зной за опущенным стеклом да стук собственного сердца, выдававший его с головой.       Когда Тэхён отстранился, Юнги не сразу открыл глаза. А открыв, увидел, что тот смотрит на него и улыбается — так, что перехватило дыхание.       Тэхён ещё чуть помедлил, глядя на него, потом пристегнулся и тронул машину. Дальше вёл молча, всё улыбаясь себе под нос. Раза два покосился, поймал ответный взгляд, фыркнул, мотнул головой — будто отгонял рвущиеся с языка слова — и снова молчал. Юнги не стал допытываться — только внутри разгоралось предчувствие чего-то очень хорошего.       Наконец свернули на парковку у тропы, ведущей на вершину живописного холма, — и тут Юнги растерялся снова. В поход, что ли, собрались?       Распахнули дверцы — и зной ударил разом, солнце легло на плечи тяжёлой ладонью. Тэхён достал из багажника корзину, приготовленую с вечера в тайне от Юнги, и чмокнув его в губы, потянул к неприметной тропинке, вдоль которой трава стояла высокая, то в белых ромашках, то в жёлтых одуванчиках.       Было жарко. Минут через десять ноги заныли, и Юнги чуть не сказал, что лучше бы остались дома, — но оторвав взгляд от мысков собственных кроссовок, увидел, как бодро вышагивает Тэхён, и опять что-то затрепетало внутри.       «Ну, ладно. Не так уж жарко».       Склон привёл их к роще, в прохладе которой стало легче дышать. Юнги хотел помочь нести корзину, но Тэхён только зашагал быстрее. Тропинка петляла между плотно стоящими деревьями — и вдруг они расступились. Юнги замер. Перед ними лежало озеро, незаметное в тени, как обронённое в траве зеркало.       Маленькое, тёмное, оно держало в себе перевёрнутую рощу целиком — каждый ствол, каждый просвет неба между ветвей. После слепящего поля, после зноя и шума ветра здесь стояла такая тишина, что Юнги расслышал собственное дыхание. Ни ряби, ни плеска. Вода, которая ничего не уносила и никуда не уходила, — совсем не та, к какой он привык за два года.       Только подойдя ближе, он разглядел остальное. На крайнем дереве, у самой воды, висели пятицветные ленты, а у корней лежали горсть риса и оплывший огарок свечи.       — Это дан, — негромко сказал Тэхён, опуская корзину в траву. — Святилище бабушке-хозяйке моря. Мне про него хэнё рассказали.       Юнги обнял его со спины, прижавшись щекой между лопаток, и почувствовал, как Тэхён под руками сразу расслабился.       — До сих пор не верится, что они тебя приняли, — сказал он. — Мужчин ведь к таким местам и близко не подпускают. А тут не только ты — ещё и я.       — Ты со мной, — тихо отозвался Тэхён. — А ещё Ханыль. Они ждали её. Все эти годы.       Тэхён мягко высвободился и снова склонился над корзиной, порылся в ней — и обернулся уже с другим лицом, осторожным и светящимся разом.       — Смотри, что она мне дала. — На раскрытой ладони у него лежала трёхцветная лента. — Их положено вязать только в особые дни. Но она разрешила. Сказала, так будет правильно.       Лента была старая, мягкая, выцветшая по краям. Юнги смотрел на неё — на это доказательство чужого доверия, отданное им в руки просто так, ни за что, — и горло вдруг перехватило.       Он же ничем не заслужил, ничего для этого не сделал — просто жил тут, тихо, на своём пятачке между морем и домом Ханыль; просто однажды занёс наверх мандарины; просто не сумел устоять перед соседом, чинившим всё подряд.       «Это слишком», — хотел он сказать, и не смог. Слишком много всего разом, и всё — даром.       Он зажмурился, постоял так, загоняя обратно то, что подступило к самым глазам. Потом проморгался — и взглянул на Тэхёна.       Тот достал со дна корзинки рис и свечку и теперь стоял, давая пространство переживаниям Юнги. Юнги выдохнул, и, всё ещё ломким голосом, спросил:       — Ч-что надо делать?       — Пойдём. Покажу.       К дереву подошли вместе. Вблизи видно было, сколько лоскутов навязано на нём за годы: выгоревшие до белизны, истончившиеся до паутины, и новые, ещё хранившие цвет. Тэхён, положил подношение, зажег свечку, и поднял руку Юнги с лентой к низкой ветке, накрыл его пальцы своими и показал, как вязать — слабо, в один оборот, как вяжут хэнё, чтоб духу было легко принять.       Узел они затянули вдвоём.       И Юнги, держа конец ленты под чужими пальцами, понял вдруг, что не знает, о чём здесь полагается просить, — да и не хотелось ему ничего просить. Хотелось только благодарить. И потому просто постоял молча под деревом, где чужие ленты держали многие просьбы уже невесть сколько лет, и тихо вплёл между них своё, не названное даже про себя.       Потом вернулись к корзине. Тэхён расстелил плед поодаль от дерева, на солнечном пятачке у самой кромки воды, где трава была ниже, но гуще всего росли ромашки с одуванчиками. Выложил нехитрое: рисовые шарики, кимпаб, бутыль холодного чая из мандариновой корки. Ели не торопясь, то и дело подсовывая друг другу лучший кусок: Юнги — очищенную дольку мандарина, Тэхён — половину яйца с присохшей крупинкой соли, и оба ели с чужих рук просто потому, что так было приятнее. Сам не заметив как, Юнги разговорился — про дом, про Ханыль, про всякую рабочую дребедень, — и не сразу заметил, что Тэхён против обыкновения молчит: только улыбается, кивает, поглядывает на воду, а руки у него не находят места — то поправит ленту на колене, то покрошит рисовый шарик, то сорвёт травинку и тут же отбросит.       А потом пальцы его, будто сами собой, потянулись к цветам. И стали рвать и плести венок. Белый к жёлтому, жёлтый к белому.       Делал он это медленно, сосредоточенно. Как когда-то разбирал граммофон Ханыль, не слыша ничего вокруг. Жёлтое к белому, белое к жёлтому.       Руки подрагивали, венок выходил кривой, с прорехами там, где стебель не дотягивался до стебля, — но Тэхён доплёл его до конца, упрямо, и, привстав на колени, надел Юнги на голову. И остался так — близко, лицом к лицу, ладони на висках, — и Юнги слышал, как у него сбилось дыхание.       — Знаешь, что значит «Сэбёль»? — спросил Тэхён. — Звезда, что стоит над морем. Одна. Перед самым рассветом. Звезда тех, кто ждёт. И я... — вдохнул он шумно, — …я всё время тебя ждал. Даже там, в Сеуле, до приезда. И сейчас иногда высматриваю. Глупо. Знаю же, что твоя квартира этажом ниже.       Юнги прижался ближе, не в силах ничего сказать. Только гладил его по руке.       Они помолчали так с минуту. Потом Тэхён отстранился, заглянул ему в лицо — и в глазах у него плескалась такая надежда, что Юнги невольно сглотнул.       — Съедемся? Всё равно, в какую, — зачастил он. — Только бы вместе. За одной дверью. Чтоб ты был не этажом ниже. Я… — он запнулся. — Я ведь за этим тебя сюда и вёз. Думал, у воды, где они просят, и мне просить будет легче. А оно всё равно страшно.       Юнги поднял руку и снял с себя венок. Надел его на Тэхёна бережно — ромашки с одуванчиками съехали набок, но всё-равно красиво смотрелись на его светлых волосах.       — Да, — сказал Юнги, глядя прямо в глаза. — Съедемся. Я очень этого хочу. Ещё с весны.       И улыбка осветила его лицо, — та, которую Тэхён когда-то ловил как редкую птицу, и которая доставалась она ему отныне вся, целиком и насовсем.       Тэхён выдохнул — длинно, как выдыхают, наконец отпустив то, что копили неделями. И, не находя слов, притянул Юнги к себе и спрятал лицо у него в плече: точь-в-точь как сам Юнги недавно.       Цветы щекотали щеку Юнги, но это было приятно. Приятно было сидеть вот так с Тэхёном. В тайном месте, у кромки лесного озера — ветер чуть шуршал листвой, птицы перекликались в ветвях. И тут где-то над водой раздался свист — долгий, тонкий, рвущийся на выдохе, как у ныряльщиц. Юнги поднял голову: птицы видно не было. Только круги пошли по воде, и ленты на дереве качнулись. И он подумал, не пугаясь даже: может, это и не птица. Может, так отзывается та, что приняла их, — тем единственным голосом, который он способен узнать.       Они сидели так, не размыкая объятий, пока солнце не завалилось за край рощи. Юнги поднялся первым и потянулся снять венок с головы Тэхёна — забрать, на память. Но тот перехватил его руку.       — Нельзя, — сказал он тихо. — Отсюда не уносят ничего. Что выросло здесь, принадлежит ей.       Он осторожно высвободил венок из пальцев Юнги, и отнёс к дереву. Повесил на ту же ветку, где вязали ленту, — среди выгоревших лоскутов, чужих узлов, чужих просьб, копившихся тут невесть сколько лет.

***

      Обратный путь занял вдвое больше времени. Тэхён вёл медленно, то и дело сбрасывая ход, сворачивая на обочину — то у пустого поля, то под раскидистым деревом, то и вовсе посреди дороги, где не было ни души, — глушил мотор и тянулся за поцелуем.       А когда дорога наконец вынырнула к берегу, перед ними распахнулось море — и закат стоял над ним такой, что Тэхён притормозил у обочины, не глуша мотора, и оба замерли, не сговариваясь.       И тогда вдали, в воде что-то мелькнуло. Раз, другой.       Дельфины.       Целая стайка шла вдоль берега неспешной чередой, прошивая закатную дорожку, и каждый всплеск на миг загорался золотом.       Юнги смотрел в море, затаив дыхание.       — Она приняла наши молитвы, — прошептал он.       И сам удивился, что сказал это вслух, — он, не веривший ни в каких духов, в эту минуту, под этим небом, рядом с этим человеком, не нашёл слов вернее.

***

      Встретившая их у ограды Ханыль, разумеется, всё знала: это с ней Тэхён шептался по углам последние недели, это она гоняла его репетировать, что он скажет, а он всё равно сказал то, что было на сердце.       Как всё прошло, поняла без слов, по одним их сияющим лицам. И заплакала сразу, не таясь. Притянула обоих к себе разом, ткнулась мокрым лицом то одному, то другому в плечо, обозвала их дураками и долго не отпускала.       А потом ушла к себе, и через минуту из её окна полилась мелодия — та самая, из Нагасаки, под которую муж когда-то сделал ей предложение. Громко, на весь двор.

***

      Съезжались они тихо. Нет, они не уверовали в островных богов, но из уважения к вере тех, чьи голоса Тэхён записывал, и с кем хотел сохранить добрососедские отношения, он вёл себя тише.       Так что коробки сносили вниз без грохота, по одной, чуть ли не на носочках, придерживая дверь, чтоб не хлопала. Одна Ханыль командовала — да и то негромко, что было до того на неё не похоже, что Юнги под конец не выдержал и тихо рассмеялся, а она шикнула на него так свирепо, что он рассмеялся громче.       Квартира Юнги, та, что год назад хранила стерильный порядок одинокого человека, перестала быть и прибранной, и для него одного. Комната, которая раньше пустовала за ненадобностью, приютила аппаратуру Тэхёна. На стенах повисли мохнатые «кошки», по углам легли провода, на полке поселился микрофон в кофре. Стол хотели купить новый, но хозяйка дома разрешила перенести тот, к которому он успел привыкнуть пока жил в квартире наискосок.       Часть вещей поселилась в их общей теперь спальне.       А на подоконнике, где когда-то сиротливо лежала забытая отвёртка, теперь поселились все её коллеги, вплоть до небольшой японской дрели. И Юнги, всю жизнь не терпевший беспорядка, глядел на этот бедлам и думал, что вот, оказывается, как выглядит дом.

***

             Дальше дни пошли один за другим — тихие, полные, незаметно перетекавшие друг в друга.       По утрам, пока Юнги работал, из наушников Тэхёна еле слышно тянуло пением хэнё — Тэхён сводил записи, и нестройный хор стоял в комнате фоном к морю.       По выходным они колесили по острову на стареньком джипе, который Тэхён выторговал у хозяина лавки напротив их дома: забирались на дальние орымы и сидели в траве, пока не сядет солнце; отыскивали пустые чёрные пляжи, где не было ни души, только они да крабы; заезжали в чайные домики на склонах, и Тэхён выпытывал у хозяек рецепты, а Юнги не мог насмотреться, как он разговаривает со всеми и размахивает руками.       Раз доехали до водопада, и Тэхён полез под воду прямо в одежде, и его звал, а Юнги не полез — только смеялся так, что заболели щёки.       Дома Тэхён по-прежнему не мог пройти мимо сломанного: подтянул скрипевшую дверь, приладил полку, перебрал заедавший замок. Юнги смотрел на эти руки и думал, что вот их-то и высматривал всю жизнь, сам того не зная.       По утрам всё также ходили встречать рассвет, но уже неспешной прогулкой по берегу. Вечерами сидели на балконе. Тэхён клал голову ему на колени, Юнги перебирал его волосы, и оба молчали — не оттого, что нечего сказать, а оттого, что и так хорошо.       А ночами тянулись друг к другу без спешки, вполголоса, помня про тонкие стены да про Ханыль наверху, что всё равно всё слышала и поутру глядела с хитрецой во взгляде.

***

      Осень в этот раз пришла мягче прежней — а может, просто Юнги встречал её не один, и оттого даже стылый ветер с моря не пробирал, как раньше.       Чусок справляли вчетвером: к Ханыль наконец приехала дочь, которую та не видела годами, и за столом было тепло и тесно. Ханыль не присела ни на минуту: подкладывала дочери лучшие куски, поправляла внучкам воротнички, перебивала саму себя на полушутке, чтоб подлить чаю, — и всё трогала дочь за рукав, будто проверяла, не снится ли.       Хэнё опять вернулись в море и Тэхён снова ходил записывать их свист и живые разговоры.       Юнги иногда спускался с ним к пультоку. Тётушки давно привыкли к ним, как к своим, — совали Тэхёну то печёный батат, то пакет с морским ушком: «Отнеси вон своему. Ему силы нужны — весь остров знает», — и заливались, а Юнги краснел.

***

      А там пришла зима, но не было в ней саднящей пустоты. Её просто переживали вдвоём, под одной крышей, под фальшивое тэхёново мычание да хрип старых пластинок, и она оказалась совсем не страшной: так, ещё одно время года, которое надо пережить до лета.       На Соллаль дочь Ханыль приехала с мужем и внучками. Но Юнги и Тэхён их не видели, они отправились встречать первый рассвет нового года на Халласан.       Домик там нашёлся через тех же хэнё: внук одной из тех, чьи голоса записывал Тэхён, держал в предгорье гостевой дом. Она так его нахваливала — каменный, под черепицей, с тёплым полом-ондолем, у самого подножия Халласан, а гора стоит над ним, как божество, заслоняя полнеба, — что Юнги и Тэхён решили попробовать.       Старушка не преувеличивала — дом оказался добротным, как она и описывала.       Но едва разместившись и бегло осмотревшись, они легли спать — на плато Ёнсиль надо было выходить затемно.       Поднимались в толпе таких же закутанных, сонных, перешёптывающихся людей, с термосами, — по тёмной обледенелой тропе, всё выше, к голой вершине, где уже стыли на ветру поднявшиеся до них.       Было холодно, до ломоты, по-настоящему. И когда оно наконец взошло — медленно, тяжело выкатываясь из воды, заливая красным снег, и лица, и весь распахнувшийся внизу остров, — толпа выдохнула в один голос.       И этот общий выдох, в котором не различить было ни одного отдельного, Юнги расслышал и свой, и Тэхёна — и вдруг почувствовал то, чего прежде не знал за собой: что стоит не сбоку, как всегда, а внутри, вместе со всеми, заодно.       Спуск был сложнее и к дому они вышли уже за полдень — продрогшие насквозь, со стянутыми морозом лицами, но такие счастливые, что и холода почти не помнили. Едва переступили порог — тепло обняло их разом, домашнее, живое.       — Дошли, — выдохнул Тэхён, привалившись к нему, прямо в прихожей, сразу, как скинул куртку и обувь. — Живые.       Юнги обнял его, ткнулся холодным носом в шею, запустил руки под свитер — Тэхён ойкнул, засмеялся, но не отстранился, только накрыл его ладони своими. Так и стояли, отогреваясь друг о друга.       А на столе их ждал свёрток с запиской от владельца дома — «Подарок от бабушки. Счастливо провести соллаль!»       Тэхён полез разворачивать, а там оказалась гора вкусностей в термопосуде и бутылка магколи:       — Ты только посмотри, сколько всего. Нам на все дни хватит. Боже, — потянул он букву «о», — благослови добрых хэнё и их внуков!       Поели прямо у стола, жадно, как едят с мороза, перебивая друг друга, вспоминая вершину и тот первый луч; а согревшись и насытившись после бессонной ночи, заснули, едва добравшись до спальни.       Проснулся Юнги первым. За окном уже стемнело. Тэхён спал рядом, закинув на него руку, дышал ровно, и Юнги долго лежал не шевелясь — просто смотрел на это лицо, на которое за это время так и не нагляделся всласть.       Тэхён проснулся от его взгляда — он всегда так просыпался, будто чувствовал, что на него смотрят.       — Замёрз? — пробормотал, не открывая глаз.       — Нет. — Юнги тронул губами его висок. — Вспотел. Пойду в ванную.       Тэхён сразу поддержал.       — Ага, и я. Фу, как плохо от меня пахнет, — тараторил он, но по его взгляду было понятно, что он дурачится. Смотрел прямо в глаза, прикусив губу, и стягивал с себя свитер. И Юнги от этого вида стало так жарко, что он бы опять вспотел.       Тэхён рассмеялся:       — Я набирать воду, а ты раздевайся и приходи.       Юнги неловко потянулся, снял свитер, футболку и тут живот заурчал на весь дом. Перед взглядом пронеслись пирожки, и он побрёл на кухню.       Какие же вкусные! Он достал ещё и кусочек мяса и ел прямо из коробочек, забыв обо всём на свете. И чуть не выронил из рук пирожок, услышав за спиной смех.       — Так вот ты где, малыш! — Тэхён стоял на пороге кухни, скрестив руки на груди. — А я там жду-жду.       Юнги не знал, как реагировать. Было стыдно, что Тэхён застал его так — полуголого, с набитым ртом, над разорёнными коробками, — но в груди от этого тона происходило что-то необыкновенное.       Малыш!       Господи, Тэхён назвал его малышом!       Как во сне, он протянул ему надкушенный пирожок — единственное, что пришло в голову, лишь бы оправдаться. Тэхён шагнул, но к пирожку не притронулся. Перехватил его руку, поднёс к своим губам и медленно, глядя Юнги в глаза, откусил с его пальцев — а после прихватил губами и сами пальцы, слизнул крошку, не отпуская потемневшего взгляда.       Желание закрутило Юнги. Он стоял, голый по пояс, с пустой рукой у губ Тэхёна, и всё внутри горело — только теперь не от холода.       Тэхён это видел, но только и сказал, севшим голосом:       — Вода стынет. Идём. Спешить некуда.       С водой всё было в порядке. Тэхён раздел Юнги, то и дело целуя его в самые неожиданные места, а потом, раздевшись сам, тоже залез в просторную ванну, усаживаясь за его спиной. Юнги потянулся было к мочалке — Тэхён забрал её у него из рук.       — Сиди. Я сам.       Намылил спину, плечи, шею, промыл волосы — сперва и вправду смывая день. Юнги уронил голову, подставился под эти руки, прикрыл глаза. И не сразу заметил, как это перерасло в большее.       Пены давно не было, а ладони всё шли по нему — медленно, легко. По позвоночнику, вниз и опять вверх. По груди, едва задевая. К животу — и, не дойдя, назад, к плечам. Юнги ждал, что вот сейчас ниже, — а рука уходила в сторону, и всё начиналось заново. Дыхание сбилось. Он подался назад, вжался спиной — но Тэхён засмеялся ему в затылок.       — Куда торопишься, — выдохнул он под ухо. — У нас вся ночь.       За окном леденела гора, на которой они утром встречали первое солнце. А здесь, в облаке пара, под этими чуткими ладонями, было жарко, как в августе; и Юнги вдруг почувствовал кожей, всем телом, то, чего никогда не сумел бы сказать словами: что лето у них теперь не кончается.       Мысли вспыхивали и гасли в след движениям пальцев Тэхёна, даривших ему летний зной посреди зимы.       Тэхён будто слышал слышал его мысли — повел губами за ухом, по шее, по влажному плечу, опустил пальцы туда, где их больше всего ждали, слегка касаясь, чуть-чуть сжимая, подталкивая Юнги к пику — и отнимая руку перед ним.       Он играл, а Юнги, выгибался под этими руками, ловил их, пытался прижать, куда хотел, и не мог уже ни лежать смирно, ни молчать. Развернувшись всем телом, Юнги обхватил влажными ладонями лицо Тэхёна и поцеловал отчаянно, не узнавая себя.       — Хватит играться, — выдохнул он в чужие губы. — Пожалуйста.       Тэхён, как будто только этого и ждал. Поднялся, потянул его за собой из остываюшей воды — мокрого, скользкого, не разнимая рук, — и повёл в спальню.       Рухнув на постель, Тэхён отпустил контроль: целовал страстно, голодно, имя Юнги мешалось у него на губах с чем-то бессвязным; а тот, доведённый до края ещё в воде, выгибался навстречу, тянул его на себя, ближе, ещё ближе, будто хотел втянуть в себя всё это лето разом, без остатка.       И оказалось, что у обоих есть голос, какого они за собой не знали. Близость их сделалась шире, бесстыднее, свободнее — будто море в самый разгар лета: оно шло на берег во всю силу, жадно, жарко, накрывало обоих с головой, откатывалось и шло снова, выше прежнего, и не было больше ни кромки, ни предела, у которого полагалось бы остановиться.       Юнги тонул в этом и не хотел выныривать. Тэхён был везде — его руки, губы, плавные движения, его дыхание у самого уха; и Юнги умирал и был жив, как никогда. Он ловил губы Тэхёна, звал его, и слышал, как зовут в ответ, — тихое, надтреснутое, его собственное имя, которое никто никогда не произносил так. Словно оно единственное нужное на всём белом свете.       А когда оба дошли до того края, где всегда зажимали в себе последний звук, — отпустили на волю и его, в голос, не таясь; и звук этот, ничем не приглушённый, ушёл в темноту, вниз по тёмному склону, к спящему под снегом острову, и растаял там.       Они долго не могли прийти в себя от такой интенсивности. Тэхён уткнулся ему под ухо, дышал глухо, тяжело. А Юнги слушал это дыхание, и проваливался в сон с обрывками мыслей, что эту ночь, эту свободу, это бесстыдное счастье им подарило лето. Их тихое, вполголоса прожитое лето.       А наутро Тэхён, первым делом, — сразу после того, как чмокнул в губы, пожелав доброго утра, — сообщил о своём новом плане:       — Знаешь, что я сделаю, как только вернёмся?       Полусонный Юнги, медленно открывал и закрывал глаза, всё ещё находясь в состоянии студёного желе, и не в силах издать ни звука, качнул головой, и Тэхён бодро продолжил:       — Спальню! Звукоизолируем её. Минвата, акустические панели, уплотнитель на дверь — всё как надо. — Он выцеловывал плечи Юнги, но даже так слышно было, что он улыбается. — Чтоб и дома можно было вот так. Чтоб Ханыль больше не выходила к завтраку с лицом театрального критика.       Юнги слабо фыркнул.       — Спасибо не скажет.       — Поправимо, — сказал Тэхён. — Накуплю ей взамен новых пластинок.       Помолчали. Юнги окончательно проснувшись, сел на кровати, и сказал о беспокоившем его:       — Там, у Ханыль вся родня в сборе. Внучки, зять. — Он помедлил. — А мы с тобой даже толком не знаем, у кого как.       Тэхён немного завис, а потом игриво укусил его за бок:       — Да полный дом их. Мать, отец, мелкие — брат с сестрой. Только я их толком и не вижу. Созваниваемся по праздникам, и всё. Они хорошие. Просто я там всегда был лишний, да и громкий слишком. — Он усмехнулся. — А ты?       — А я тихий, но тоже лишний, — сказал Юнги. — С тринадцати погрузился в компьютер и застрял. Родители не мешали. Просто не понимали, за что меня хвалить. — Помолчав, он добавил: — У меня есть старший брат. Он хороший сын.       Снова помолчали. И в этом молчании оба, кажется, подумали об одном и том же — прежде чем кто-то решился сказать вслух.       — Может, познакомиться с ними? — выговорил наконец Юнги. — Я с твоими, ты с моими. Раз уж… — он не договорил, но и так было ясно.       — Страшновато, — признался Тэхён.       — Страшновато, — согласился Юнги. — Но Ханыль ведь не побоялась принять нас. Может, и они сумеют.

***

      Когда они вернулись, застали Ханыль помолодевшей лет на двадцать. Она уже не открывала кран, когда хотела, чтобы они к ней поднялись — просто кричала с балкона. Ходила к морю, шумно торговалась на рыбном рынке, и сама стала скупать новые пластинки.

***

      Весной они выбрались на материк — впервые оба, вместе. Поехали знакомиться с родителями друг друга. И обоим было не по себе, потому что возвращаться туда, откуда когда-то сбежал, всегда не по себе, даже когда едешь не один.       У Тэхёна дома, как он и говорил, было шумно и тесно от родни, и его, блудного, встретили с тем громким, чуть преувеличенным радушием, за которым прячут давнюю, так и не проговорённую обиду. Но когда они увидели, как этот их вечно неугомонный сын, никогда не умевший усидеть на месте, вдруг затихает и теплеет, стоит Юнги оказаться рядом, — что-то в их радушии переменилось, сделалось настоящим. Мать Тэхёна, улучив минуту, шепнула Юнги на кухне: «Спасибо тебе. Он у нас всю жизнь всех веселил, а сам… Ты первый, при ком ему, кажется, не надо стараться». И Юнги, не мастер на слова, только кивнул.       У Юнги дома всё было наоборот: тихо, сдержанно, на полутонах. Родня его, такая же неразговорчивая, как он сам, не знала, как подступиться к сыну, которого толком и не знала, потому что он с детства никого собой не обременял. И тут уже Тэхён сделал то, чего сам Юнги не умел всю жизнь: расшумелся, растормошил, разговорил их всех, — и за один вечер вытянул из этого молчаливого дома больше тепла, чем Юнги видел в нём за всё детство.       Отец Юнги, прощаясь, неловко, по-мужски тронул сына за плечо и сказал только: «Хорошо, что ты не один». И в этих словах было всё, что он не сумел сказать сыну за тридцать лет.       На остров они возвращались притихшие — полные тем светлым и щемящим разом чувством, какое остаётся после встречи с теми, кого долго избегал и кого, оказывается, всё это время любил.       Паром отошёл от материкового причала, полоса воды между бортом и берегом начала шириться — та самая, что год назад уносила Тэхёна прочь от Юнги, — только теперь они стояли у борта вдвоём, плечом к плечу, и смотрели не назад, на оставленный берег, а вперёд, туда, где из тумана понемногу проступал их остров.

***

      А потом отцвела по склонам сурепка и снова пришло лето. Третье лето под одной крышей, второе — вместе и первое — в одной квартире.       Прежняя квартира Тэхёна, та что наискосок от Юнги, всё это время стояла пустой — тихая, будто дом приберегал её, для чьей-то ещё истории.       И в одно июньское утро, когда Юнги и Тэхён ещё лежали в тёплой полудрёме под уже высоким солнцем на лестнице раздался топот. Вверх-вниз, вверх-вниз. Такой же, с которого когда-то всё началось у них. Может, немного размереннее.       А на том самом пятачке у каменной ограды, стоял грузовичок, а возле него — пожилой мужчина в выглаженной рубашке дирижировал разгрузкой так, будто командовал не грузчиками, а симфоническим оркестром: вот эту повыше, эту бережнее, нет-нет, не так.       — Слыхал? — фыркнул Тэхён. — Топот один в один как мой тогда.       — Хуже, — сказал Юнги. — Этот ещё и командует.       Сверху хлопнула дверь балкона Ханыль. Видно, вышла поглядеть, что это там случилось. Через пару минут раздался ее громкий возглас на весь двор:       — Вот же расскомандовался!       Юнги с Тэхёном переглянулись. Они знали этот тон. Знали, что не пройдёт и недели, как у нового жильца заглохнет холодильник, отключится свет, интернет пропадёт — сама собой сыщется тысяча причин, чтобы он постучался в дверь напротив, а тут уж миска чонбокчука сделает своё дело.       А вечером, когда они, как повелось, сидели у неё за чаем, Ханыль вдруг сказала, глядя в тёмное окно, на воду:       — А он на моего похож.       — Кто? — не понял Тэхён.       — Командир этот. — Она помолчала. — Не лицом. Лицом ничуть. А вот этим всем, — она взмахнула руками, копируя нового соседа. — Мой такой же был. Придёт, бывало, из плавания — и давай всех строить... — Горько улыбнулась, и взгляд её увлажнился. — Я уж и забыла, что так бывает.       Юнги слушал её, смотрел на Тэхёна и думал, как странно и хорошо устроен этот старый дом над морем. Как он раз за разом сводит под одной крышей тех, кто приехал сюда прятаться поодиночке, — и держит, не отпускает пока у каждого рано или поздно не начнётся своё лето — то самое, которое однажды перестаёт быть временем года и становится домом.       Он нашёл под столом руку Тэхёна, переплёл с ним пальцы.       «Наше лето», — подумалось Юнги.       И это «наше» вмещало всех и всё: и Тэхёна, и Ханыль, и свист хэнё над морем, и топот нового соседа сверху, и память о том, прежнем, кто не вернулся, и сам этот воздух — солёный, тёплый, с горчинкой мандариновой корки и дальним стрёкотом цикад, и нежные ромашки с заветными одуванчиками у озера в священной роще.       Всех и всё, что этот дом и этот остров когда-то согревали или согреют.       Лето было одно на всех. И длилось оно, по всему выходило, куда дольше жизни.