Я не целуюсь ("Go Go Dancer" ver.)

—Напомни, сколько там обычно длятся твои обсессии? —В случае с тобой — вечность. —Ты всем так говоришь. —Только тебе. —Экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств. —...? —Слишком сложные слова для пьяного тела, которое просто хочет, чтобы его трахнули. Я понял. Минги довольно остроумно флиртовал с барменом стрип-клуба, пока тот намешивал сет из пары дюжин шотов за его счет. Хонджун действительно бывал интересным собеседником, но Юнхо всегда считал, что для работы в подобном месте это бесполезно. Сегодняшний случай и резкий проблеск остроумия звезды, который уколол ещё и самого Юнхо — исключение. Не только потому, что едва ли среди посетителей их клуба больше раза в вечность находятся желающие поболтать о чем-то кроме секса, денег и наркотиков, но ещё и потому, что сейчас у него было очень много причин злиться. С тем, что утром понедельника Юнхо, как и обещали, выставили за дверь после двух суток в начавшей скрипеть от количества совокуплений кровати, он уже более-менее смирился. Глупо было надеяться на другой исход. Но то, что всю последующую неделю Хонджун смотрел на него, как на нашкодившую сиротку, и отчитывал за не проходящие следы от засосов и укусов на теле — это уже сводило с ума. Юнхо подрабатывает в блядском стрип-клубе — с какого черта метки секса на нём считаются чем-то из ряда вон? «Они сбивают цену», «Выглядишь использованным», «Клиентам такое не нравится», «Бла-бла-бла»... Не был бы Ким Хонджун его начальником, единственным человеком, от которого зависела хоть какая-то финансовая стабильность Юнхо, то давно бы уже получил каблуком в пах. А вместо этого танцор должен был замазывать синяки тоналкой. Сверху ещё добавляется то, что за эти пять дней разлуки он для себя Минги уже решил похоронить. Проще без него — не думать о том, что с ним в постели было приятно, не вспоминать о том, как он нечаянно закинул руку на Юнхо во сне, приобняв неосознанно, забыть о несбыточном желании его поцеловать. Плакаты в комнате — сорваны. Журналы с желтушными статьями о его интрижках — сожжены на балконе. Желание набить татуировками его укусы вокруг сосков — жестоко подавлено. Иди к черту, Сон Минги. Но вместо желаемого направления, он объявился именно в месте, где Юнхо работает. Болтает с ненавистным Ким Хонджуном. И светит своими дорогими цацками, сильными руками в обтягивающей кожанке и обалденно красивыми губами. Ещё и непростительно трезвый для ночи в ЛА. В отличие от самого Юнхо, который ни смены не мог отстоять на трезвую голову. Горечь градуса уже впиталась в кровь, вот и кипящая внутри злость начала выливаться в смелость. Так он и оказался позади барного стула Минги. На одном уровне с ним из-за высоченных белых каблуков, усыпанных поредевшими стразами. В жалкой пародии на юбку, с работой «прикрывать тело» откровенно не справляющейся. В когда-то серебристом топе, теперь покрытым по изнанке въедливыми бежевыми пятнами тоналки. И взглядом, из-за чёрных смоки-айс ещё более томным и пронзительным, чем хотелось бы. Минги оглядывает его снизу вверх совершенно равнодушно, оперевшись локтем о стойку: —Знакомы? Юнхо хочется прибить его на месте. Или себя. —Конечно, котик, как же ты мог забыть, — вместо этого чуть наклоняется, невинно хлопая глазками. — Я и вовсе подумал, что ты пришел за добавкой. Соскучился наверняка по мне после того, как все выходные трахал, как кролик. Не давая продолжить эту пассивно-агрессивную тираду, Минги подрывается с места, хватает его за запястье и оттаскивает от бара глубже в толпу людей у пилона. Так и происходит тот диалог. Рука Минги шарит по поясу юбки Юнхо, и обычно он за такое бьет по ладони или просит денег, но сейчас не может и не хочет возражать. Пытается убедить его в том, что хотя бы ещё один совместный вечер — хорошая затея. Но это не работает. —Если хочешь поговорить со мной о чем-то другом — найди меня трезвым. —Я вообще не горю желанием с тобой разговаривать. Особенно когда тут половина моих коллег и друзей. —То есть не выпускать меня из постели три ночи подряд это нормально, а прилюдно говорить — нет? —Вроде того. Вот теперь Юнхо определился с тем, кого хочет прибить. Сон Минги — просто очередной кобель, который за человека его не считает. Но если он думает, что ему дают выбор, он крайне сильно ошибается. Юнхо знает, что под фасадом этой отвратительной звезды прячется человек, видел это проблесками, как лунную дорожку в Тихом океане, и сделает всё, чтобы эту его часть выпотрошить и в себя затолкать, заполучить то, что сам уже давно потерял. Но бедный глупый Сон Минги этого не понимает, поэтому пожимает плечами, убирая руки с его тела, ухмыляется и цепляет стодолларовую купюру за завязочки топа проходящего мимо Ëсана: —Охрененный цвет губ. За моим столиком многие захотят увидеть его отпечаток на своих рюмках. —Ой, спасибо, милый. Дай мне пару минут, — улыбается тот и стучит сапожками в сторону уборной, разминая следы от пилона на ребрах. Минги возвращается к себе за столик. Юнхо думает: «Всё или ничего». «Нет. Только всё. Только Сон Минги». У Ëсана и вправду красивая помада — ярко-красная Dior 999, мягкая и вельветовая, но всё ещё идеально различимая в ядовитых лучах софитов. Его невозможно не заметить, и он это знает, поэтому стабильно раз в час сбегает к зеркалам в уборной для персонала, чтобы еë поправить. Ей же Ëсан зарисовывает родимое пятно на скуле, выводя небрежное сердечко. За этим занятием Юнхо его и застал: —Ты не идёшь за тот столик. —С чего бы? — поднимает он бровь, смотря на вошедшего через зеркало. — Мне уже заплатили, причем отлично. Иди работай, если— —Это был не вопрос, золотце, — Юнхо перебивает его, хватает за выжженную осветителем копну волос и со всей силы прикладывает виском об раковину. Сознание потеряно, но пульс есть. Юнхо, кое-как не падая со своих каблуков, затаскивает его в кабинку, чтобы не подняли шумиху, и, немного подумав, стирает костяшками красный вельвет. Подходит к зеркалу, критично поправляя чуть осыпавшуюся тушь, и мажет помадой по своим губам. Минги же понравилось, не так ли? Подумав ещё немного, Юнхо прячет стодолларовую купюру уже к себе в топ и только тогда выходит в зал. Музыка сменилась на чуть более громкую. На круглых, чуть возвышающихся платформах теперь девочки гоу-гоу — более игривые и веселые, то самое, чтобы завести пятничную толпу ещё больше. Это отлично работает, но Юнхо знает, как выглядит, и знает, как смотрит на него вся компания Минги, когда он, подмахивая бедрами, заходит за их столик, садится с ним рядом и перекидывает свои длинные ноги через одну из его ляжек. Но голод, интерес, зависть в глазах других людей его не интересуют — сейчас бы выбить из взгляда Минги эти спрятанные от посторонних вопрос и немое негодование... Впрочем, этот парень достаточно умён, чтобы сделать вид, что всё так и задумано — притянул к себе поближе, обвив некрепко талию, и продолжил как ни в чем не бывало рассуждать о музыке и каких-то скучных гастрольных делах. Юнхо, в свою очередь, без дела не сидел. Каждая рюмка или стакан, к которым прикасался Минги, вскоре заполучали следы красной помады на них, такие сочные, что губы самого Минги тоже мало-помалу начинали алеть. Смеялся громко над его шутками, даже если едва ли их понимал. Смотрел влюблённо и неотрывно, поглаживал невесомо скулы и челюсть, хотя другие его коллеги за столом без зазрения совести распыляли своё внимание на всех подряд. Ну и пусть — главное, что не трогают его цель. А если попытаются... —Минки-я, тебе не скучно с ним одним? — ласково тянет Уëн, показывая пальцем "слезку" на родинке под глазом. — Только скажи, и я займу вторую коленку. Юнхо с лихвой хватает длины ног, чтобы подмять под себя обе ляжки Минги, всё ещё сидя сбоку него на диване. Сделав это, он красноречиво ведёт средним пальцем по молочной коже своего бедра. Софиты голубые и фиолетовые, но блик у него в глазах почему-то хищно-алый. —Детка, ты ревнуешь что-то, что даже не твоё, — басит Минги на ухо так, чтобы никто за столом больше этого не слышал. —Даю уроки кое-кому, кто своё брать не хочет, — Юнхо парирует и зарывается носом в его мягкие волосы. Минги втягивает воздух, и снаружи, кажется, можно почувствовать, как он мысленно считает до десяти. —Ладно, ребят, дайте мне пару минут разобраться с одной проблемой, — он встаёт, от чего парень на его ногах чуть ли не падает, но негодующим не выглядит от слова совсем. —Пару минут как-то слишком мало! — насвистывают им вслед. — Повеселитесь там! —В чем твоя блядская проблема? — дверь приватной комнаты захлопывается, и Юнхо опрокинут со скрипом на кожаный диван. — Настолько понравилось, когда тебя имеют в кровати, а не где-нибудь на парковке, что теперь не отвяжешься от меня? Насколько плохо с тобой нужно обойтись, чтобы ты отстал? —Ой-ой-ой, какие мы злые, — острый каблук медленно водит линию вверх-вниз в паре сантиметров от торса Минги. —Серьезно. Неужели с твоей работой тебе мало секса в жизни? —Правило этого клуба — никакого интима. Я не спал ни с кем, как только вышел из дверей твоей квартиры. Минги прыснул смехом так, что согнулся пополам и чуть не стукнулся о блестящий серебром в приглушенном свете комнаты пилон: —Ты сам-то себе веришь? —Я похож на сумасшедшего? Он просто продолжает смеяться, не в силах скрыть своё отношение к этой ситуации. Даже не пытается, если быть честным. На шатающихся ногах опускается в кресло напротив, чтобы хоть как-то уравновесить себя, и Юнхо этим пользуется. По черному полу стучат каблуки, поднимаясь к шесту. —Ты чего? — утирает слезу Минги, наконец замечая, что парень перед ним выжидающе держится за пилон, закинув руки за голову. —Час назад был таким остроумным, а сейчас задаешь глупые вопросы. Тебе напомнить, где ты находишься? —В приватной комнате стрипухи. —Отлично, память не отшибло. А значит сиди и смотри, пока я не передумал. —Ты мне ещё и одолжение делаешь? — брови непроизвольно ползут вверх от такого отношения, но что-то внутри щелкает и заставляет перестать возмущаться. Музыка зала не долетает сюда, оставляя наедине с тягучим, едва слышимым эмбиентом. Почти полностью черная комната с мягким светом заставляет танцора выглядеть белесым, как луна. Помада уже чутка плешивит, но всё ещё наливает губы красным, от чего хочется непроизвольно облизнуться, представляя еë восковой привкус на языке. Юнхо начинает двигаться, и мысли окончательно коротит. Юнхо знает, как выглядит. В такие моменты всегда прочно, близко к какой-то извращённой красоте. Он гибкий, но не хрупкий — длинные конечности не могут создать обыденного чувства, что всё тело извивается, и придают слову «изящество» какой-то новый смысл. Но лишь единицы готовы его воспринимать, и Юнхо уже давно не надеется — просто акцентирует внимание на том, что нравится всем. Заточает пилон между ног — от этого остаются мимолетные следы там, где натягивается и леденеет кожа. Запрокидывает голову и начинает медленно скользить пальцами по телу, опуская торс вниз, проминая и щекоча мягкий живот. Сползает на пол медленно, кошкой выгибаясь, и разводит ноги шире. Внутренняя сторона бедра выглядит настолько тонкой, что следы от коротеньких ноготков на ней ощущаются настоящими царапинами. Каблуки звенят об металл, задавая какой-то собственный ритм всему происходящему в комнате, и тело поддается ему, мягко извиваясь, потряхивая бедрами в такт едва заметной музыке. Но сколь откровенные движения не вырисовывал бы он в густом, пропахшем терпкостью кожи воздухе, у Юнхо было одно правило — никогда не смотреть клиентам в глаза. Так проще — можно сосредоточиться на своей красоте, не думая о том, насколько похабны чужие взгляды, насколько пошлые вещи хотят с ним сделать вместо того, чтобы просто наслаждаться зрелищем. К тому же, опущенные вниз дрожащие ресницы им нравятся больше, чем что-либо ещё — создают иллюзию стеснительности. Вот только зря Юнхо нарушил собственный запрет, посмотрев в сторону кресла. Теперь глупое и совершенно неуместное смущение перестало быть напускным. Минги сидит расслабленно, но руки скрещены на груди. Темные, чуть направленные уголками вниз глаза смотрели на него изучающе, со спокойным, но тщательным интересом. Как будто у него есть всё время мира на то, чтобы по крупицам рассмотреть картину перед собой, и далеко не только то, что ему в первую очередь показывают. Такой пристальный, такой внимательный и тяжелый, что колени невольно подкашиваются, снова опуская на пол. Так уже было с ними. Юнхо должен был это предусмотреть и ни за что не оборачиваться в такой момент. Но теперь он проигрывает в собственной игре, не в силах пошевелиться. —Иди сюда, — севшим голосом подзывает Минги, похлопывая себя по ляжке. И кадык дергается резко от его тона, проглатывая желание сопротивляться. Не поднимаясь с четверни, Юнхо подползает к нему, забираясь на широко расставленные колени. Кожа Минги горячая, это ощущается даже сквозь ткань джинсов. Начинает и вовсе обжигать, когда грубоватая ладонь пересчитывает позвонки от копчика до середины спины, начиная расслаблять завязочки топа одну за другой. Ниточки рассыпаются по коже, вызывая приятную дрожь. —Что ты делаешь? — Юнхо прикрывает рот рукой, но поясницей, как под гипнозом, прогибается ближе к нему, чувствуя предательски быстро подбирающиеся уколы возбуждения. —Тебе напомнить, где ты находишься? — Горячее дыхание щекочет ключицы, когда ему возвращают его же вопрос. —Тут правило... Никакого интима... —Почему ты думаешь о сексе? Я же просто хочу тебя раздеть, только и всего. Ничего не нарушаю, так ведь? Серебряный топ с переливчатым шорохом отправляется на пол. Купюра мягко приземляется рядом, но Минги нет до этого никакого дела. Одна из его рук начинает пробираться к кромке юбки, и Юнхо резко возвращает еë обратно: —Держи не ниже талии. Опустишь, и для тебя всё закончится. —Хорошо. Продолжишь сам? Его подозрительная покладистость напрягает какие-то неведомые ранее струнки внутри. Хочется одновременно и отстраниться, и притереться теснее, прижавшись промежностью к ноге, получить больше трения. Юнхо выбирает второе, чувствуя, как здравый смысл окончательно от него ускользает, уступая место нестерпимому мандражу. Он чуть закатывает свои стеклянные глаза и наклоняет торс назад. Тянется к оголëнной теперь груди и больше для собственного удовольствия, чем для вида, перебирает пальцами тëмные бусины сосков. Это отдаётся дрожью в горле, перерастает в едва слышный стон, и Минги усмехается, стискивает талию сильнее, придвигаясь ближе: —Ну и зачем ты мои укусы замазал? Тоналка и вправду съехала, обнажив всё ещё красноватые следы. Кожа вокруг них теплая и набухшая, так, что хочется ущипнуть и облизнуть ещё раз. И Минги себе в этом не отказывает, невзирая на химозный привкус крема — влажно проходится языком по своим же следам, обводя их неровный контур. Дразнится самым кончиком, играясь с чувствительной ареолой, и в следующую секунду льнет губами и слегка оттягивает, оставляя еле заметное пятнышко помады. Говорить во время этого дается с огромным трудом. Юнхо предпринимает до бесполезности слабую попытку оттолкнуть его за плечи: —Начальник ругался. Говорил, выгляжу, как неудавшаяся жертва каннибала. —Поцелуй — тоже маленький акт каннибализма. Вот почему я и не делаю этого, ха-ха. —А, то есть поцелуи — нельзя, а минеты, значит— Минги затыкает его рукой, а вторую резко двигает выше: —Вот поэтому я и не хочу с тобой говорить. Шутил же просто... И обхватывает порозовевшую грудь, выбивая ещё один сдавленный стон. Она сильно мягче, чем выглядит. Покрытая отметинами, от чересчур сильных прикосновений побаливает, поэтому Минги убийственно нежен: перебирает с напором только в тех местах, на которые Юнхо отзывается не всхлипами, а высокими стонами, обжигающими нутро. Это совсем не сочетается с его словами про «плохо обойтись», это сбивает с толку, это сносит крышу похлеще алкоголя и экстази, и Юнхо уже даже не пытается делать вид, что может устоять. Точно так же, как собственная юбка уже давно перестала пытаться скрыть потяжелевший и выпирающий даже из-под плотной ткани член. —Ни на что не намекаю, — смотрит вниз Минги, продолжая свою ласковую пытку, — и это всё ещё ни в коем случае не секс, но я хочу, чтобы ты снял юбку и прикоснулся к себе. Юнхо хочет прибить себя за то, что запретил ему трогать ниже талии. Юбка тоже должна была оказаться на полу, но руки не слушаются от слова совсем, и она цепляется за каблук. На это уже всё равно — кресло достаточно большое, чтобы Юнхо развел пошире ноги и теперь прижимался пахом к ширинке Минги. Внизу всё ноет, и очень вовремя его драгоценный клиент захотел посмотреть на дрочку. Но стоило длинным пальцам юркнуть под резинку белых кружевных стрингов, как властный голос остановил его: —Не-а. Через ткань, детка. Так заманчиво лежит, головка вон из-под резинки выглядывает красиво, зачем сильно тревожить? На глаза навернулись слезы от возбуждения и разочарования одновременно. Юнхо сбросил его руку со рта и попытался притянуть к паху, но почувствовал, как налились сильные мышцы и остановили его: —Ну что же ты. Сам запретил, сам мучаешься? Бедняжка, не плачь, — талию снова стиснули. Минги явно нравился эффект, который он производил — все больше искорок зажигалось во взгляде, выбешивая и раззадоривая голод внутри Юнхо. — Давай, я жду. И прикусил клыком пухлую нижнюю губу. Желание поцеловать его вспыхнуло под рëбрами сильнее прежнего, норовя спалить все органы дотла. Красная помада беспорядочно мазала по открытой шее. Брови заломились, когда колючее кружево отпечаталось на бархатной коже. Капли смазки пропитывали легкую ткань и холодели, делая скольжение ещё более невыносимым. Особенно когда жар чужих, порой смешливых выходов щекотал за ухом. Это ни что иное, как самая настоящая клетка, в которую Юнхо себя запер сам, теперь вынужденный пораженный извиваться на грани боли и удовольствия. Но была лазейка. —Иди к черту, Сон Минги, — шепчет он в сгиб плеча, оставляя алый мокрый след на лямке его майки. — Себе я ничего не запрещал. И дергает вниз ширинку джинс, высвобождая его член. —Все ещё не интим? — Минги прижимает его к себе за талию крепко-крепко, поднимается, в пару шагов добирается до дивана и кладёт его на себя сверху. —Умоляю, хватит, — это похоже на лихорадку. Он приподнимается одном локте, что уже стоит слишком много сил. Пальцы слабеют и дрожат, когда стягивают кружево прочь. Их еле хватает на то, чтобы обхватить оба ствола, и то получается не очень — темп рваный, рука соскальзывает, дыхание сбивается в череду беспорядочного скулежа от невозможности удовлетворить себя. Как готовая спичка, всё никак не способная зажечься. —По-моему ты должен умолять меня кое о чём другом. —Минги, пожалуйста... —Что-что, детка? Не слышу. —Пожалуйста, помоги мне. Опусти руку. —Пообещай больше не лезть ко мне. Юнхо в бреду. Юнхо уже не понимает, на что соглашается. Юнхо уже не помнит, почему посчитал всё это хорошей идеей. Он просто хочет кончить, поэтому кивает, выстанывая несколько отчаянных «Да». Широкая ладонь Минги обхватывает их с другой стороны, подстраиваясь под его ритм. Кажется, сердце Юнхо тоже вот-вот угонится за ним, отдаваясь судорожным биением по всему телу. Минги чувствует, как льнет взмокшая кожа к его телу, как ни единого клочка воздуха не может вырваться наружу без звука удовольствия и как сам не может сдерживать низкие стоны, рябью проходящиеся по обоим. Бëдра сводит сладкой судорогой. Ноги сами собой сгибаются, переплетаясь. От помады не осталось ни следа, от мыслей — уже давно. Пик так близко... —Юнхо, конченая ты мразота! — По двери врезают чем-то очень тяжелым. Звук до боли знакомый — долбятся каблуком. — Сумасшедшая сука! Открой дверь, иначе я вынесу еë вместе с тобой и всей наличкой, которую ты у меня спиздил! Юнхо с подавленным криком изливается в кулак Минги, и слышит, как замок слетает с петель. Раздаются друг за другом возмущенный вдох, щелчок камеры телефона и удаляющиеся шаги.