зов леса

лес встречает сережу привычным пейзажем. солнце только начинает клониться к макушкам деревьев, разливая между стволами золото, в котором тонут очертания веток и замшелых камней, превращая знакомую тропу во что-то волшебное, как кадр из старой сказки. воздух пахнет прелой листвой, сосновой смолой, влажным мхом, цепляющимся за коряги, и еще чем-то особенным, что появляется только когда день смешивается с ночью и из этой алхимии рождаются запахи, которых не бывает в другие часы. а именно, запахи-фантомы, за которые не поручится ни один чуткий нос. кроме, разве что, сережиного.  тот идет без привычной уверенности, с которой он преследовал добычу последние несколько лет, не узнавая самого себя. ноги несут его в самую глубь чащи, где деревья стоят так плотно, что их кроны сплетаются в непроницаемый шатер, а земля под ногами становится податливой, будто живая.  дмитриев живет в этом лесу уже два года, поселившись в избе на отшибе после того, как городская жизнь окончательно перестала его держать. люди стали слишком громкими, их лица — слишком одинаковыми, и он понял, что хочет только тишины и спокойствия, чтобы они заполняли легкие вместо воздуха и вытесняли оттуда все, что раньше мешало дышать. лес стал его домом и исповедью, единственным свидетелем, не считая еще нескольких человек, его жизни. сережа был уверен, что знает каждый его уголок, однако теперь понимает, что лес тоже умеет прятать собственные тайны. и самые главные из них скрываются прямо под носом, заслоненные обыденностью, и чтобы их заметить, нужно особенное состояние. как транс или болезнь, когда привычная реальность начинает трещать по швам и сквозь прорехи просачивается нечто, не поддающееся охотничьей рациональности. и в данном случае, запах пришел первым.  в тот день он шел по следу жирного лося, обещающего хорошую тушу и шкуру на зиму, и уже предвкушал, как нож будет входить в еще теплое мясо, разрезая его на полосы, когда ветер вдруг переменился и донес нечто такое, отчего сережа замер. мысли рассыпались в пыль, и весь организм сосредоточился на том, что почувствовали ноздри. мускус, мед и что-то приторное, похожее на раздавленную малину. запах, которого не может быть в этом лесу, потому что ни один зверь так не пахнет, ни одно растение не цветет в эту пору, ни один гриб не источает подобного аромата, и все же он бьет в ноздри с жестокой силой, заставляя сережу задышать глубже, как пса, взявшего след, даже если разум орет, что это лишь морок, горячечный бред или начало того безумия от одиночества и отшельничества, которого он так боялся.  и сережа бросил лося, побежав на него. ему будто показали мясо, а потом резко отняли, оставив только аромат, въевшийся в обоняние. теперь он стал специально выходить из дома раньше, чтобы успеть застать тот час, когда запах становился сильнее, и бродил, не обращая внимания на дичь и не замечая следов, которые раньше читал, как открытую книгу, потому что искал только одно. этот единственный и ни на что не похожий аромат, пока глаза пытались высмотреть тень, иногда мелькавшую лишь на миллисекунду. прошло три недели с того первого раза, и за это время его жизнь разделилась на до и после. одержимость росла медленно, невидимая глазу, но уже пустившая свои корни, и дмитриев не замечал, как она прорастает в его повседневность, меняя привычки, мысли и восприятие мира, который вдруг стал слишком плоским и серым. он перестал нормально есть, потому что любая еда казалась безвкусной, спать по ночам, потому что стоило ему закрыть глаза, как он проваливался в сон, где почему-то оленьи рога проступали сквозь туман, чьи-то нежные руки скользили по его шее, и смех, который он ни разу не слышал наяву и не знает, чей он, мужской или женский, человеческий или звериный, звучал так близко, что сережа просыпался с колотящимся сердцем и чувствовал на коже невидимые следы от пальцев, которые, возможно, никогда не существовали. сережа перестал замечать время, ведь часы больше не имели для него значения, только солнце и его положение над лесом. золотой час, когда нужное было идти, идти, идти, пока ноги не начинали дрожать от усталости. и самое непонятное и пугающее было то, что он не хотел этого прекращать. внутри, где прячутся все запретные желания, которые человек не решается назвать даже самому себе, прорастала лишь теплота, когда он думал об этом. сережа понимал, что если бы ему предложили выбор вернуться в прежнюю жизнь, то он бы отказался, не задумываясь. потому что то, что чувствовал сейчас, даже если это была болезнь, которая вела его к гибели, была лучше любого покоя, и сережа принимал это. бывало, ночами он садился на краю кровати, даже не зажигая свечи, и смотрел в темноту, которая постепенно обретала очертания. привычные предметы проступали из черноты: стол, на котором лежал точильный камень, полка с банками сушеных грибов, стопка книг, которые он привез из города и так и не открыл, окно, за которым начинался лес. дмитриев подходил к нему, проводя пальцами по холодному стеклу и смотря в черную стену, которая отделяла его от того, что снаружи. сережа вспоминал истории, которые рассказывали старые охотники в поселке, когда он только приехал сюда, и слушал их с вежливым и снисходительным терпением городского человека, который считал, что знает все о мире, потому что читал научные статьи и видел документальные фильмы. теперь же, спустя годы жизни в лесу, эти истории всплывали в его памяти, и он больше не мог отмахнуться от них, как от выдумок необразованных деревенских стариков. дело было в том, что за это время сережа узнал лес лучше, чем когда-либо знал город, в котором прожил около тридцати лет, и понял, что это не просто место, где растут деревья и живут звери. лес был живым организмом, у которого были свои правила и настроения, и он менялся и от того, что происходило внутри него, в том числе и от присутствия или отсутствия кого-то важного. когда сережа бродил по своим охотничьим тропам, то иногда замечал странности, которые не мог объяснить ни одной рациональной причиной. следы, обрывавшиеся на середине поляны, как будто тот, кто их оставлял, просто растворялся в воздухе, голоса, похожие на человеческие, но доносившиеся из тех мест, где никто не мог находиться и ощущение, что за ним наблюдают, даже когда вокруг никого не было. и дмитриев всегда отмахивался, говоря себе, что это просто усталость и воображение, продолжая идти своей дорогой, уверенный, что земля устроена просто и понятно.  но теперь сережа не мог игнорировать то, что видел и чувствовал, потому что все казалось чересчур реальным, и было ощущение, что он коснулся чего-то, что существовало отдельно от него, но при этом было соединено с ним какой-то невидимой и очень крепкой нитью. да, сережа раньше не верил в мистику, ведь был человеком фактов и опыта, и знал, как пахнет кровь и выглядит умирающий зверь в последние секунды перед тем, как его глаза стекленеют, думая, что за этим ничего нет. только биология и цикл рождения и смерти, так что принимал это, не ища скрытых смыслов. но жизнь в лесу постепенно сделала его другим.  стоя у окна, сережа вспоминал слова деда егора о том, что у каждого леса есть свой хранитель. существо, которое не принадлежит ни к людям, ни к животным, но может быть и тем, и другим, в зависимости от того, что ему нужно, и встретить его можно только в сумерках, когда граница между мирами становится тонкой. если ты почувствовал его, значит, он уже выбрал тебя, а ты — его, и от этого не откреститься, ведь лес не спрашивал разрешения. сережа тогда отмахнулся, сказав, что это красивая легенда для детей и наивных романтиков, но теперь слышал голос старика чересчур отчетливо, понимая, что дед егор говорил о том, что видел сам. в голове всплывала еще одна история о том, что существа, живущие в глубине леса, питаются человеческими чувствами, особенно теми, которые человек прячет глубже всего. если ты чувствовал к ним что-то сильное, то они начинали чувствовать то же самое к тебе, и это становилось петлей, которая затягивалась все туже и туже, пока ты не переставал дышать без них, став их частью и добычей. сережа думал о том, как быстро это произошло, ведь всего за три недели он перестал быть хозяином собственной жизни, и его дни и ночи подчинились одному. дмитриев чувствовал лишь странное принятие, как будто нашел то, что искал, сам не зная об этом. все эти годы он прятался от мира, готовясь к встрече с чем-то, что было больше него. и теперь, когда это приближалось, то стоял на месте, раскрыв объятия, даже если это означало, что его съедят заживо. лес позвал его, и он ответил. так вот, сережа продолжает шагать на запах, улавливая его слабые отголоски, будто под кожей у него завелся маленький компас, стрелка которого всегда указывает в одну и ту же сторону. он не берет с собой ничего лишнего, только лук и колчан со стрелами, флягу с водой, спички, сигареты и острый нож, который медиативно точит каждое утро. время как будто растягивается, превращая секунды в часы, и каждый звук кажется чересчур громким, пока сережа бредет, почти не глядя под ноги, переступая через корни, лезущие из земли и огибая валуны. лес замирает вместе с ним, когда дмитриев останавливается у огромного старого дуба, приваливаясь спиной к шершавому стволу и чувствуя, что кора впивается в лопатки даже сквозь толстую куртку. он прикрывает глаза и просто шумно дышит, почти проваливаясь в полудрему. запахи обретают цвета в этом пограничье: мох пахнет зеленым, листья — коричневым с желтым отливом, смола — прозрачным, а тот самый переливается всеми оттенками багряного и алого, как кровь, смешанная с медом. рана на закате, то, что нельзя увидеть, но можно почувствовать каждой клеткой, когда оно приближается. а затем, цвета обретают звуки в этом странном состоянии: зеленый шелестит, коричневый шуршит, прозрачный звенит, а алый тихо смеется, и внутри сережи все переворачивается, сжимаясь, а потом бросается в жар, потому что он слышит осторожные шаги наяву, как будто тот, кто идет, боится приближаться. сережа резко открывает глаза, рефлекторно выхватывая из ножен оружие, но вокруг никого. запах усиливается, став почти осязаемым, и сережа понимает, что не ошибся. его преследовали, следили за ним, изучали, как он сам изучает добычу, только с другой стороны, где жертва вдруг оказывается охотником, а охотник замирает, боясь пошевелиться, потому что впервые за долгое время не знает, кто прячется в тени соседнего куста, и чем это может закончиться. но несмотря ни на что, сережа все еще остается охотником со стажем, которому никто и ничто не смело противостоять в этом лесу, потому что он сам здесь главный хищник, решающий, кому жить, а кому умирать. дмитриев сглатывает, ощущая, как в горле пересохло. он не понимает, откуда в нем эта неуместная робость, когда руки должны быть готовы убивать. тело отказалось подчиняться приказам рассудка, потому что где-то глубоко, на гормональном уровне, оно уже решило, что не хочет уничтожать того, кто оставляет на его одежде следы своего присутствия. — выходи, — хрипло говорит сережа в пустоту, — я знаю, что ты здесь. он может поклясться, что слышит, как бьется чье-то сердце. чересчур быстро и нервно, чтобы это могло быть лесное животное, у которого нет причин бояться человека на расстоянии вытянутой руки, и этот ритм завораживает его, заставляя забыть, где он находится и зачем сжимает в потной ладони нож, который сейчас кажется бесполезным, как игрушка. а потом треск ветки, и гибкая тень мелькает между стволами, так что сережа не успевает разглядеть ничего, кроме смутного силуэта с седой прядью в светлых волосах и босыми ступнями, заметными над травой. сережа делает шаг вперед, даже не заметив, как ноги оторвались от земли, и как он сам, не попадавший ни в одну ловушку за всю свою жизнь, угодил в самую красивую, какую только можно себе представить, и не хочет вырываться, потому что там пахнет домом, которого у него никогда не было. но он не нагоняет тень, потому что та растворяется в сумерках быстрее, чем сережа успевает сделать второй шаг, исчезая между деревьями. ему остается стоять посреди леса одному, сжимая в кулаке пустоту, но чувствуя, что переломный момент уже произошел. и сегодня сережа обязательно найдет его. выйдя на очередную поляну, сережу настигает то, что запах теперь смешивается с влажным дыханием озера и терпким ароматом водорослей, что означает лишь одно — тот там, где вода. и пройдя еще немного в этом направлении, сережа, кажется, наконец находит то, что искал все эти бесконечные часы одержимости, не веря собственным глазам. дмитриев наконец-то видит его. настоящего, живого, дышащего и не растворяющегося в сумерках, оставляя наедине с пустотой и бесконечным вопросом, который грыз его изнутри, разъедая плоть, как кислота. «неужели?», проносится у дмитриева в голове, и он сжимает пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы убедиться, что это не очередной сон, который растворится, как только он попытается приблизиться, и боль от ногтей, впивающихся в кожу, приносит облегчение, потому что доказывает, что это наяву. сережа нашел его, и он, такой прекрасный и недостижимый, заставляет сердце биться в горле, ощущать болезненное облегчение и ненасытное любопытство.  озеро отражает бледное небо и первые звезды, которые уже начинают проступать, и в нем, по пояс в воде, стоит обнаженная фигура. теперь сережа может разглядеть ее так, как не мог никогда, но он не знает, что будет делать потом, как подойдет и что скажет, потому что все слова, которые он придумывал по ночам, когда лежал без сна и смотрел в потолок, кажутся сейчас пустыми и ненужными, так как ни одно не может передать того, что он чувствует, глядя на него.  бледная, почти светящаяся в сумерках кожа, тонкие руки, которые медленно касаются собственных плеч, скользя по мокрой груди, ключицам, шее, затем запутываясь в блондинистых влажных волосах, чтобы отбросить их назад, открывая лицо. каждое его движение кажется сереже самым интимным и эротичным зрелищем, которое он когда-либо видел, и он не может отвести взгляд, залипая на этих движениях. вода стекает по чужому выпирающему животу, и капли задерживаются на впадинках и в пупке, а затем мучительно стекают вниз, исчезая в воде. дмитриеву кажется, что он может стоять здесь вечность, просто наблюдая за ним, как бы жутко это ни звучало.  тот, кто стоит в воде, грациозно поднимает руки и проводит ладонями по щекам, стирая мешающие капли и словно наслаждаясь этим умиротворенным моментом с самим собой, из-за чего сережа забывает, как функционировать, чувствуя, что кровь уже начинает потихоньку приливать к паху. тело реагирует на это зрелище против его воли, ладони потеют, и каждый мускул его тела натягивается до предела, готовый сорваться с места и броситься вперед, чтобы почувствовать бархатистость под своими пальцами, вдохнуть умопомрачительный запах с такой близости и смешать свое дыхание с его дыханием. сережа даже не пытается подавить эту реакцию, сдерживаясь лишь для того, чтобы не спугнуть его, хотя каждое желание кричит о том, чтобы приблизиться и заполнить это расстояние, которое кажется ему сейчас непреодолимым, хотя на самом деле это всего лишь несколько метров. тот замирает на мгновение, будто ощущая чей-то взгляд на своей спине, и аккуратно поворачивается, так что сережа наконец-то видит лицо с острыми скулами, пухлыми губами и огромными зелеными оленьими глазами. а еще, он замечает то, что не увидел сразу. тонкую, почти девичью талию, которая сужается от плеч к бедрам, создавая изящный изгиб, на который невозможно смотреть адекватно, и округлые бедра, плавно переходящие в четко очерченные пышные ягодицы. обнаженность, открытость и женственная грация его тела, которая так контрастирует с мужскими чертами лица, заставляет сережу чувствовать себя так, будто он смотрит на что-то запретное. то, что предназначено только для его глаз.  сережа наконец-то выходит из тени на свет, замечая, как тот сразу вздрагивает и отступает на шаг назад, инстинктивно поднимая руки, чтобы прикрыть грудь. глаза расширяются еще больше, становясь почти бездонными, и дыхание учащается, но он не убегает, ныряя в воду, как мог бы. а просто стоит, глядя на него. сережа видит в этом взгляде тревогу, заставляющую его тело дрожать мелкими судорогами, но при этом он держится, и сочетание уязвимости и скрытой уверенности восхищает. однако в чужих глазах просвечивает и любопытное выражение. он одновременно и боится, и интересуется, и видеть чужой страх и трепет доставляет дмитриеву удовольствие. но в груди расцветает и нежность, как будто ему хочется также защитить, укрыв и спрятав от всего мира. эта двойственность, одновременное желание съесть его, поглотить целиком, растворить в себе и заласкать, укутать, согреть, вызывает головокружение.  дмитриев замечает, как тот внимательно смотрит в ответ, изучая его лицо, плечи, руки, скользя взглядом по его телу с той же жадностью, с которой сережа рассматривает его. чужой взгляд касается кожи, проникая под одежду и защитные барьеры, которые он выстроил вокруг себя все эти годы. — ты охотник? — уточняет тот.  сережа кивает, чувствуя, как все буквы, готовые сорваться с губ, обращаются в горькую пыльцу, неспособную передать всю бездну смятения и узнавания внутри него.  — я искал тебя, — отвечает дмитриев наконец, наблюдая, как чужое тело вздрагивает. глаза бегают туда-сюда, а губы приоткрываются, и он неуверенно шагает вперед, пока вода ласкает пухлые бедра, расступаясь с тихим плеском. — я знаю, — шепчет он, чуть склоняя голову. сережа чувствует, как воздух между ними превращается в текучее марево. пару мгновений этой пытки — и он совершит нечто необратимое, разрушив хрупкую, едва зародившуюся возможность, так что заставляет себя отвести взгляд, буквально вырываясь из чужого плена. — заканчивай, — произносит он тоном, не терпящим возражений, — пока я соберу все необходимое для костра. и не смей убегать, — в нем рычит собственническая потребность удержать и зафиксировать. волоски на чужих руках встают дыбом, а соски затвердевают от звука его голоса, так что сережа сжимает зубы, пряча улыбку, потому что безраздельная власть над этим замечательным созданием ощущается слишком хорошо, — я все равно тебя найду. ты же знаешь, что найду.  сережа разворачивается, не дожидаясь ответа, оставляя за спиной тело, в котором перемешаны надежда и обреченность. он нагибается за ветками, слушая хруст ломающихся сучьев, и все это время ощущает на своей спине изучающий взгляд. наконец, сжимая собранное в охапку, он возвращается к берегу. разводит костер, складывая все в пирамиду, и пламя вспыхивает, отбрасывая длинные тени, лижущие песок, и наполняя поляну запахом горючего. дмитриев садится на сырой песок, доставая сигарету. зажигает ее, глубоко вдыхая дым и чувствуя, как он наполняет легкие, успокаивая разгоряченную кровь, но лишь на мгновение. наконец, замечает, что капли падают на песок, и тень приближается, так что они встречаются взглядами. тот, обнаженный и трясущийся от холода или от страха, смотрит на сережу в упор.  дмитриев молча снимает свою грубую, пропахшую куртку, бросая ее на песок, не проронив ни слова, и грубая забота заставляет того замереть. дмитриев видит, как чужие руки дрожат, когда он поднимает куртку и натягивает ее на себя, чувствуя жесткую ткань на все еще влажной коже и то, как она пропитывается его запахом, смешиваясь с запахом сережи — кожи, лимона и табака, метя своей собственностью и делая его еще более желанным. он садится рядом, но на небольшом расстоянии. — как тебя зовут? — прерывает тишину сережа. тот вновь скользит глазами по сережиному лицу, но теперь вблизи: по челюсти, покрытой легкой щетиной, делающей черты более мужественными, по ходящему при каждом глотке адамову яблоку под кожей, коротким темным волосам, напряженным плечам, распирающим ткань рубашки, сильным рукам с выступающими венами. он не может оторватьсч от них и того, как грубые пальцы уверенно сжимают сигарету, как, возможно, могли бы сжимать его затылок, направляя и присваивая. от этой мысли собственное горло сжимается, а низ живота наливается сладкой тяжестью. он думает — нет, он знает — что этот человек жесток. он охотник до мозга костей, привыкший брать и убивать. но в глубине глаз он различает и тень давней боли, и мягкость. — дима ицков. я придумал имя себе сам. а тебя? сережа видит, как дима прикусывает пухлую нижнюю губу, задерживая ее между зубами. движение, выглядящее невинным и провокационным одновременно, помогает его воображению рисовать картины. как эта губа окажется под его языком, какая она на вкус. сережа еле держится, чтобы не освободить ее, впившись своими губами, и повторяет чужое имя про себя, чтобы отвлечься, чувствуя, как оно оседает глубоко внутри, становясь его частью.  — сережа дмитриев. кто ты? — находит в себе силы спросить он, — явно не человек, в этом я уверен. дима молчит несколько секунд, глядя на огонь и обдумывая ответ. сережа видит, как его руки сжимаются и разжимаются. — я, можно сказать, олень-оборотень, — говорит он так, будто признается в чем-то очень личном и сокровенном. сережа замирает, и рука останавливается на полпути к губам. на лице отражается нечто похожее на удивление, а затем понимание, и дима продолжает, чувствуя, как свободно слова текут из него. он начинает доверять этому человеку, почему-то веря, что тот не причинит ему вреда, хотя страх все еще плещется в сердце, смешиваясь с желанием, которое становится все тяжелее скрыть, — могу превращаться в оленя и обратно, когда захочу. у меня есть возможность выходить к людям, жить среди них, но я не вижу в этом смысла. мне нравится быть здесь, в лесу, который мне ближе по духу. так что я провожу в нем большую часть времени. а нахождение здесь и сейчас, рядом с сережей, несмотря на всю странность, заставляет его чувствовать себя желанным, красивым и нужным. конечно, он понимает, что тот хочет его, и тоже ощущает эту силу, тянущую их друг к другу с магнетической неотвратимостью, и когда их глаза встречаются, то в них столько вопросов и невыплеснутой страсти, что становится больно. болью, какая бывает лишь от неразделенной близости.  ицков хочет, чтобы сережа коснулся его голодной кожи, обхватил лицо большими ладонями, поцеловав в губы, ведь лежал ночами и чуть ли не выл от тоски, чувствуя чужой запах даже на расстоянии, тело, горящее от желания оказаться рядом, и не мог найти этому разумного объяснения и понять, почему этот человек, которого он никогда не видел, занимает так много места в его голове. теперь, когда они сидят здесь, дима понимает, что так все и должно было быть. не все в жизни требует логики.  — я переехал из города два года назад, — начинает дмитриев, — думал, что найду в лесу покой, и одиночество поможет мне забыть все что было раньше. но этого не произошло. а потом я почувствовал твой запах, и теперь не могу избавиться от него, потому что он преследует меня даже во сне. но мне это нравится, — глаза сужаются, становясь почти черными в свете костра. — я тоже чувствовал тебя, — признается дима почти заговорщически, и в голосе появляется что-то похожее на вызов, — я был в пещере, зная, что ты ищешь меня, бродя по лесу, и сдерживался, чтобы не пойти навстречу, потому что понимал, что это опасно и ты можешь убить меня. но лежал и хныкал от того, как сильно хотел быть рядом. и знал, что если ты не найдешь меня, то я со временем сойду с ума. сереже хорошо от того, что дима чувствует то же самое, и хочется то ли засмеяться, то ли зарычать. все время, пока он ходил по проклятым чащам, уверенный, что сходит с ума в одиночку, где-то рядом другое сердце билось в том же ритме безмолвной переклички двух существ, знавших друг друга задолго до того, как они встретились глазами.  воздух между ними начинает искрить, и оба хотят одного и того же, готовые сорваться. но сдерживают себя, потому что еще не пришло время, еще рано. сережа сглатывает, делая еще одну затяжку и выпуская дым, на мгновение скрывший димино лицо. — расскажи мне о себе. как ты живешь? — у меня есть пещера в глубине леса, которую я нашел, когда был совсем молодым, и она стала моим домом. там тихо, прохладно летом и тепло зимой, — говорит он с улыбкой, — я часто превращаюсь в оленя и бегу по лесу, и в такие моменты ощущаю себя свободным, не думая обо всем том, что беспокоит меня. сережа в очередной раз поражается чужой неземной красоте и до боли хочет коснуться димы, но лишь внимательно слушает. — а седая прядь? — я родился с ней, — дима пожимает плечами, и чуть подождав, продолжает, — бывает, что, будучи в человеческом облике, я хожу к людям, чтобы посмотреть на огни, услышать голоса, почувствовать уют домов. но все равно в конечном итоге возвращаюсь обратно, чувствуя себя еще более одиноким, чем раньше. потому что я знаю, что все равно не такой, как они, и никогда таким не буду. я застрял между двумя мирами. сережа молчит, позволяя горькому признанию повиснуть в воздухе. в неровном свете пламени лицо ицкова кажется выточенным из перламутра, хранящим в своих чертах отпечаток старейшей тоски, и он вдруг понимает, что эта неприкаянность и трагическая раздвоенность и есть то, что делает диму таким невыносимо особенным. мысль пробуждает в нем желание не просто обладать, но и стать для этого затерянного существа единственным домом. — мне нравится, как ты дрожишь, — говорит сережа низко, — как ты сидишь рядом со мной и в моей куртке, не думая уходить.  дима окончательно осознает, что не убежит. как бы то ни было, он хочет остаться здесь, и не знает, как сказать это словами, так что смотрит на сережу, с томлением ожидая того, что будет дальше, ведь начал игру, в которой был и соблазнителем, и жертвой одновременно. облизнув пересохшие губы и чувствуя, как внутри что-то кричит от собственной дерзости, дима произносит слова, поднявшиеся сквозь слои страха и стыда: — может, природа хочет нашей связи. сережа резко поворачивает голову, внимательно изучая ицкова. ноздри едва заметно раздуваются, а челюсть ходит ходуном. — почему? — спрашивает он. сережа хочет, чтобы тот продолжил, облек в слова иррациональное между ними. дима опускает взгляд на свои руки, теребящие край слишком большого рукава, и, заставляя себя не отступать, искреннее продолжает:  — потому что иначе я не могу объяснить то, что случилось. она свела нас в этом месте, где мы прятались от всех, и сделала так, что наши запахи преследовали нас везде, заставляя ныть от нужды. это правда. все в них тянется друг к другу, как деревья тянутся к солнцу, даже если знают, что могут сгореть. дима замолкает, оглушенный собственным признанием, а дмитриев, не разрывая зрительного контакта, подается вперед. — ты не представляешь, насколько красив сейчас, — произносит он, поднимая руку и замирая в нескольких сантиметрах от диминой щеки, стирая оставшиеся грани, и тот не отстраняется, — когда говоришь о том, чего боишься и хочешь одновременно. тело действует быстрее мыслей, повинуясь тому, что живет под кожей, так что сережа грубо перехватывает его запястье, смыкая пальцы вокруг тонкой кости и тянет диму к себе на колени, не спрашивая и не давая времени передумать. тот теряет равновесие, но бедра раздвигаются, обхватывая сережу, а сам он оказывается сбитым с толку собственной покорностью. дмитриев чувствует чужую тяжесть и прохладную кожу, касающуюся его одежды, которую он сейчас согреет. светлые волосы, еще влажные после озера, падают на лицо, и в таком виде он больше чем когда-либо похож на самое необыкновенное существо на этом свете. горячие руки начинают скользить по выпуклым бокам, ложась на димину талию и чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами и кожа покрывается мурашками от прикосновений.  сережа притягивает его еще ближе, так, что между ними не остается и капли расстояния, дыхание касается его лица и грудь прижимается к его груди. все между ними пульсирует, как предгрозовое напряжение или запах озона перед бурей. дмитриев церемонно достает нож, давая диме время заметить и испугаться. лезвие блестит в свете огня, переливаясь рыжим и черным, и он подносит острие к чужой скуле, касаясь тонкой кожи. дима вздрагивает, начиная дышать более прерывисто, и руки сжимаются на плечах, но он не вырывается, лишь зажмурившись. сережин член напрягается в штанах, когда он ведет лезвием вниз, по ключицам, а затем тому месту, где куртка расходится, обнажая чужую видимую грудь. ицков сглатывает, и кадык двигается под кожей. — ты знаешь, что я могу убить тебя? — спрашивает он низко. — знаю. но я могу дать тебе кое-что лучше, чем удовольствие от убийства, — хрипло, но с улыбкой произносит дима. сережа замирает, реагируя на обещание, и убирает нож. это окончательный отказ от роли охотника, смена власти, которая тут же оборачивается властью иного рода. его грубые, покрытые застарелыми мозолями и шрамами руки ложатся на димино лицо, и в нем кипит неутолимая нужда обладания, заставляющая пальцы ощупывать нежные щеки. дима жмется, сам подаваясь вперед и вжимаясь лицом в шершавые, пахнущие металлом ладони, как слепой щенок, ищущий тепла. — ты такой сильный, — выдыхает дима, не сдержавшись. эти слова, кажется, застают их обоих врасплох. ресницы щекочут сережину кожу между большим и указательным пальцем, и горячее дыхание стекает по запястью. никто не говорил ему такого и не смотрел на его руки, способные сломать, с таким восхищением. но теперь этот прекрасный зверь в его ладонях называет его сильным даже не с ужасом, а с благоговением.  — так и есть. и ты в моих руках, так что здесь тебе не грозит ничего, кроме меня самого.  сережа наклоняется, грубо впиваясь в чужие губы, сминая их своими и чувствуя, как они дрожат и мгновенно становятся податливыми. он прикусывает нижнюю, которая не давала ему покоя, чуть оттягивая и тут же проводя по ней языком, из-за чего из диминого горла вырывается хрип. дима отвечает несмело, хоть и отчаянно, руки взлетают к чужому затылку, запутываясь в коротких волосах и сжимая их в кулак с такой силой, что корни отзываются болью, распаляющей еще больше и заставляющей углубить поцелуй до столкновения зубов. языки встречаются, дима чувствует чужой, проникающий в его рот, обводящий зубы, и он пробует на вкус табак. сережа же чувствует сводящую с ума сладость, что преследовала его в ночных видениях. дмитриев скользит рукой по спине, накрывая позвонок за позвонком, выступающие под атласной кожей, как жемчужные четки, которые хочется перебирать всю ночь. подушечки с нажимом проходятся по ложбинкам, задирая край куртки, чтобы добраться до того места, где видны две нежные ямочки. ицков выгибается в его руках от собственнического поглаживания, запрокидывая голову и открывая беззащитную шею. сережа отрывается от пухлости губ лишь затем, чтобы припасть к этой части тела, ведя языком дорожку оттуда до самого уха и снова с нажимом прикусывая. это лишь первый глоток, а настоящая жажда только начинается. рука скользит по диминому бедру, лаская и чувствуя округлость, и дима ерзает, проходясь ягодицами по его паху, из-за чего сережа чуть ли не рычит, на секунду отстраняясь, чтобы посмотреть на раскрасневшееся лицо. — как же долго я мечтал об этом. дима смотрит на него, руками продираясь с затылка вниз и останавливаясь на ремне штанов, слегка потянув его на себя и касаясь пальцами металлической пряжки. тот приподнимается, позволяя снять штаны вместе с трусами, которые мешают, и сережа остается в одной рубашке, расстегнутой до середины. димин взгляд прикован к татуировке на груди — оленьим рогам, перекрещенным стрелой, — и пальцы касаются ее, обводя линии, а затем язык проходится по чернилам, собирая чужой вкус. сережа дергается, будто его ударило током, укладывая ицкова на спину на свою же куртку, теперь расстеленную на песке, и нависает сверху, наслаждаясь открывшимся видом. чужие ноги обхватывают поясницу, а во взгляде плещется стеснение вперемешку с настойчивостью. — скажи мне, — рычит он, — что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой, олененок. димины глаза наполняются влагой, и он прикусывает губу, глядя в сторону. — все… я хочу всего. я хочу, чтобы ты взял меня, сделав своим. я хочу не чувствовать себя одиноким.  сережа ощущает чужой член, упершийся в его бедро и слышит, как дима почти беззвучно стонет. он продолжает целовать его шею и ключицы, спускаясь ниже и касаясь языком небольшого соска, обводя и посасывая его, на что дима выгибается. грудь приятно ложится в его ладони, так что он не отказывает себе в удовольствии помять ее, наблюдая за реакцией.  — пожалуйста, не останавливайся, — мольба обрушивает в сереже последние барьеры, превращая внутренние органы в расплавленное олово, и ничего не утолит эту истому, кроме соединения их обнаженных тел. он отстраняется лишь на мгновение, чтобы сорвать с себя рубашку, и пошарив в кармане куртки в поисках хоть чего-то, пальцы внезапно натыкаются на что-то круглое. вазелин. маленькая, почти пустая баночка, завалявшаяся там с каких-то давних времен, оказывается как никак кстати. находка кажется насмешкой судьбы, благословением, упавшим в его ладонь откуда-то из неравнодушного космоса. сережа коротко усмехается, выуживая баночку на свет, и глаза димы, затуманенные желанием, расширяются в понимании. губы приоткрываются в безмолвном ожидании, и кончик языка проходится по нижней. — судьба, — хрипит сережа, откручивая крышку, из-за чего в воздухе разливается легкий аптечный запах. зачерпывает пальцами маслянистую субстанцию, чувствуя, что член, и без того налитый до предела, дергается от предвкушения, оставляя на животе предэякулят.  сережа на коленях, возвышаясь, а раздвинутый дима под ним. это ощущается жертвоприношением, в котором жертва сама приносит себя, и от этого мысль о власти становится еще более пьянящей. смазанные пальцы ложатся на внутреннюю сторону чужого бедра, но прежде чем двинуться дальше, дмитриев наклоняется ниже, прижимаясь губами к голубоватому ручейку вен, и ведет ими вверх, к паху, оставляя за собой блестящую дорожку, пробуя языком озерную воду, смешанную с потом и чем-то чисто диминым. тот всхлипывает, и пальцы, запутавшиеся в сережиных волосах, сжимаются сильнее, удерживая, словно он боится, что это прекратится.  сережа благоговейно добирается до самого верха, касаясь губами розоватых, подтянутых от холода яичек, жадно целуя и обводя языком каждое, пробуя на вкус их особую, ни с чем не сравнимую бархатистую и чуть сморщенную текстуру. он вбирает одно в рот, на что дима вскрикивает, и в этот самый миг его пышные и гладкие бедра вдруг смыкаются вокруг чужой головы с неконтролируемой силой, зажимая его в капкан. ицков почти душит его от избытка чувств, но оглушенный сережа ни капли не сопротивляется, лишь улыбаясь. но в, конечном итоге, поднимается, и палец наконец-то касается сжатого колечка мышц. дима вздрагивает от макушки до пят, издавая стон, и дмитриев надавливает, чувствуя, что дырочка сопротивляется вокруг самого кончика пальца. мышцы, испуганные вторжением, пытаются отторгнуть инородное, но затем, повинуясь чему-то, расслабляются, впуская сережу внутрь. палец проникает в обжигающую тесноту, и сережа начинает двигаться, так что дима, всхлипывая, подается тазом навстречу, насаживаясь и требуя большего, а его собственный изящный член подрагивает в такт этим движениям. к первому, уже освоившемуся пальцу, присоединяется второй, а затем третий. сережа разводит их внутри него, а смазка откровенно чавкает, из-за чего чужое лицо покрывается багровыми пятнами. — как же туго, — шепчет он низко, наклоняясь к самому диминому уху, — так узко, горячо, мокро. я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы, пульсируя вокруг них, и желаешь, чтобы я был внутри тебя целиком и ты чувствовал меня в своем горле. ты ведь этого желаешь? — и сережа не ждет ответа, все и так очевидно, ведь чужое тело говорит само за себя красноречивее любых слов. бедра раздвигаются шире, а ногти на плечах протыкают кожу, оставляя восемь красных, набухающих полумесяцев, заставляя дмитриева вынуть пальцы. сережа залипает на то, как опустевшее отверстие хватает воздух, не желая отпускать.  дмитриев приставляет ко входу головку члена, и обоих мигом прошибает током. дима, опуская взгляд вниз, впервые видит его по-настоящему. все сантиметры и толщину, которым предстоит оказаться внутри него, и из горла вырывается полузадушенный вдох. — ты такой большой, — панически, но восхищенно шепчет он, — мне страшно, что не поместишься, — и дима не врет, хотя тело все равно хочет именно этого. сережа, вместо того чтобы остановиться, наклоняется ниже. — помещусь, — чеканит он, щекоча дыханием чужую щеку, — ты уже пережил три моих пальца, а член — это лишь немного больше. ты такой податлтвый внутри, что сам даже не заметишь, как вберешь меня целиком. я буду осторожен, — дима ему почему-то верит, расслабляясь и позволяя другому взять все в свои руки. ладонь ложится на димин живот, поглаживая, а пальцы второй руки возвращаются к входу и начинают нежно массировать напряженное колечко мышц, разминая и уговаривая раскрыться. — ты создан для меня, слышишь? все ради того, чтобы ты сейчас лежал здесь, подо мной, и принимал меня. и ты примешь, — и с этими словами он начинает медленно входить, давая стенкам время привыкнуть и обхватить его так хорошо, что перед глазами вспыхивают искры. сережа неотрывно наблюдает за диминой запрокинутой головой и открытому горлу с бешено бьющейся жилкой. головка проскальзывает внутрь, впуская в ицкова осознание, что вот оно, происходит. диму заполняют, и, глядя в усыпанное иглами хвои небо над ними, он чувствует каждую деталь этого вторжения с нереальной остротой, словно все нервные окончания переместились в одну точку. он запоминает строение головки, то, как она расширяется к низу и неумолимо входит, давя на чувствительные стенки и заставляя внутренние мышцы вокруг трепетать, изучая и облепляя, будто слепок. сережа продвигается еще на сантиметр, и дима ощущает рельеф. каждую выпуклую вену, бугорок, перекатывающиеся под разгоряченной плотью. и его собственное тело подстраивается и запоминает его форму навсегда, как если бы он был создан именно для этого члена. а сережа чувствует, как его вбирают, приятно обволакивая со всех сторон, и каждый дюйм продвижения дается с трудом. — боже, — срывается дима, — боже, ты... — он не договаривает, потому что сережа, все еще удерживая его за бедро одной рукой, другой, лежащей на животе, скользит выше, к соскам, чуть сжимая один из них между большим и указательным пальцем, чтобы отвлечь и расслабить. головка трется о переднюю стенку, проходясь по шероховатому бугорку внутри, на что дима громко хнычет. с каждым движением сережа погружается все глубже и глубже, и когда доходит до почти до конца, то дима, преодолевая дрожь и боль, сам подается навстречу. — смотри на меня, ангел, — дима мгновенно отзывается, открывая глаза и встречаясь с ним взглядом, — я хочу видеть твое лицо, когда войду полностью. ты запомнишь это, — и с этими словами сережа входит до самого основания, чувствуя, как лобковые кости сталкиваются, и дима, издав крик, полный боли и экстаза одновременно, сжимается вокруг него всем своим существом. сережа теряет себя на несколько бесконечных секунд, забывая, где заканчивается он и начинается это мгновение, и только когда зрение возвращается к нему, то он видит чужое лицо. — вот так, — шепчет он, наклоняясь и касаясь губами диминого лба, век, носа, — теперь ты мой, — и начинает двигаться, задавая ритм, вытягивающий из обоих стоны, разносящиеся над ночным озером, пугая птиц и сливаясь со звуком шлепков. сережа выходит почти полностью, а затем вбивается размашистым толчком вновь. и, не прерываясь, он находит чужую ладонь, переплетая их пальцы и прижимая димину руку к песку. грубые фаланги проскальзывают между тонкими, дрожащими, и дима сжимает его в ответ с такой силой, что кости хрустят. между их животами, влажными от пота и смазки, трется зажатый димин член, и с каждым резким толчком он скользит по чужому прессу, посылая волны удовольствия от дополнительной стимуляции по всему телу. сережа чувствует, как внизу живота закручивается пружина, натягивающаяся с каждым толчком все сильнее, и понимает, что долго не продержится, так что ускоряется, долбясь в чужую дырочку. он слышит, как дима, уже не контролируя ни голос, ни тело, бесстыже стонет в полный голос. — сейчас, — предупреждает сережа, и димино тело сжимается в финальных спазмах вокруг сережиного члена, так что сережа, уткнувшись лицом в его пряди, глухо рычит, чувствуя, как его выворачивает наизнанку и семя толчками покидает его. в этот же самый миг дима, ощутив внутри себя вязкое наполнение, кончает сам, не прикасаясь к себе. когда последние отголоски оргазма утихают, сережа нехотя выходит из него. стенки сокращаются на прощание, и сперма вытекает следом, пачкая бедра, куртку и песок. он обессиленно падает рядом, не размыкая объятий, и несколько долгих минут оба лежат, рвано дыша, будто два зверя после долгой гонки.  потом сережа, превозмогая дрожь в руках, дотягивается до своей рубашки, накрывая ею диму, чье тело уже начинает покрываться мурашками от ночной прохлады. он заботливо укутывает его, подтыкая края, а затем притягивает к себе, прижимая спиной к своей груди и обхватывая рукой поперек мягкого живота, чувствуя, что чужая спина покорно прижимается к нему, а их ноги переплетаются под слишком маленькой для двоих рубашкой. и сережа, впервые за долгое время, ощущает покой, который искал всю жизнь и который, как оказалось, пахнет чужим телом. он утыкается носом в седую прядь на его затылке, в очередной раз вдыхая запах. — спасибо, — шепчет ицков.  у сережи перехватывает дух. это могло означать что угодно. спасибо за то, что укрыл, за то, что он не сделал больно, за то, что не убил, за то, что заполнил ту зияющую пустоту одиночества, с которой дима плакал в своей пещере все эти ночи. в конце концов, за то, что эта ночь все-таки случилась, и теперь ее никому не отнять. сережа не отвечает сразу, лишь чуть крепче обхватывая диму, и чувствуя, как в горле встает ком. — это тебе спасибо. дмитриев просыпается от того, что лучи солнца покрывают лицо, и первое, что он ощущает еще до того, как открыть глаза — холод. чувствуя неладное, сережа шарит рукой по песку, скомканной куртке, и не находит ничего, кроме нескольких песчинок, прилипших к тому месту, где совсем недавно лежало чужое бедро, и тонкого запаха, уже таящего в воздухе. димы нет. сережа открывает глаза, чувствуя вспыхивающую внутри злобу и детскую обиду, заставляющую зубы стиснуться до скрипа. но почти сразу же, они сменяются принятием. конечно. конечно, он ушел. олень-оборотень, дикий зверь, застрявший между двумя мирами и до смерти напуганный тем, что случилось этой ночью, не мог остаться, дождавшись рассвета и разговора, который неизбежно должен был последовать. доверие, рожденное в темноте, при свете дня требует слов, а слова — то, от чего такие, как он, бегут быстрее, чем от пуль. — трус, — шепчет сережа одними губами, усмехаясь. он чувствует себя дураком, позволившим себе поверить, что эта ночь может закончиться иначе. он садится на песке, потирая затекшую шею, и приглядевшись, замечает в том месте, где лежал дима, еще и несколько оленьих шерстинок, прилипших к ткани куртки и поблескивающих в утреннем свете, как крохотные, невесомые дары, оставленные специально или случайно — он никогда не узнает. дмитриев зажимает их между пальцами, чувствуя мягкость и текстуру, и внутри него разливается покой и уверенность в том, что это не конец. то, что связало их этой ночью, не исчезнет с рассветом, став простым воспоминанием. взяв забытые вещи и поднявшись на ноги, дмитриев бросает последний взгляд на берег. он знает, что еще встретит диму. где-нибудь у ручья или в той самой пещере, о которой тот рассказывал с такой детской интонацией. а пока он, не оглядываясь, уходит в лес, растворяясь в утреннем тумане, который еще не рассеялся над озером.