Внучка атаманская

Павло берётся открывать калитку. Матронка, как всегда, подлетает и норовит войти первой. — Сопля ты зелёная, — выговаривает он. — Сам такой, — запрокидывает голову и хохочет Матрона. — Та ты шо? А по загривку? — упирает кулаки в боки Павло. — Брату старшему, взрослому. Казаку такое гутарить. — Шо ты опять вычитываешь меня? Поучать нравится? — Ай, сделает тебе батько, ай, покажет. Получишь ты такого, — скользит взглядом по её фигуре в шубе. — Та не учи, не лечи, — коротко облизывает губы. — Чи сам не сумеешь со мной справиться? — Я? С девкою не сумею? — вскидывает брови Павло, держась за пояс. Важный-преважный. Стоит устойчиво, чуть подавшись вперёд. Спина широкая. Улыбка под усами держится, пока не пересекается взглядом с её глазами. Матронка отлетает от калитки, сломанной столько, сколько она себя помнит, будто ошпарилась. Прячет красное лицо от него, отвернувшись. Павло калитку дёргает резко. Она распахивается с протяжным скрежетом. Осыпать бы её крепкими словами и пнуть бы вдобавок, насколько хватит сил. Калитку или сестру. — Домой иди, — выговаривает Павло. Матрона проскальзывает во двор, как тень, не поднимая глаз. Он оглядывается по околице, не видел ли кто их разговора. Шумно сглатывает от девичье-сладковатого запаха, скользнувшего вместе с сестрой, у него под носом. Заходит следом по сугробам. — Домой, — глухо повторяет. Матронка сильно кусает губу, чтобы не проступили слёзы. — Павло Алексеевич, ты проходи первым. Хозяин всё ж таки, — прячет дрожащие губы с подбородком в мех шубы. — Шо с тобою? — За папкой сильно скучила, — шмыгает носом. Ей бы пропасть глубоко под землю, да всё равно батьке в глаза поглядеть нужно. Зачем она сурьмила очи, если собиралась домой. Зачем нацепила новую верхнюю юбку с самым ярким платком. — Не лей слёз, — шипит Павло, противно колышется у него внутри и тошно становится от её плача. — А ты не смотри, коль не нравится, — отрезает Матрона и подбирает юбки. Сапоги насквозь промокшие. Если продрогнет пуще, долго будет выздоравливать. Она поднимается в курень. Хлопает дверью перед лицом Павло. Он входит следом, обдает её хмурым взглядом. Матронка хлещет его шубой по ногам в резком повороте. Стягивает её и вешает на гвоздик. Мокрый мех валится на тканую пыльную дорожку на пороге. Одновременно хватаются поднимать. Матронка отпускает сразу. Он тоже разжал пальцы. Шуба осталась лежать. Матрона уже почти выдергивает у него во второй раз, и сама вешает на гвоздь. Павло расстёгивает черкеску, закатывает глаза с тихим вздохом. Последняя пуговица не поддаётся сразу. Он рывком распахивает. Матрона наклоняется к своим сапогам. Павло застывает. Черкеска туго облегает крупные плечи. Осторожно, боком проходит в сторону, чтобы нечаянно не задеть её. Матронка сквозь остатки слёз всхлипывает и кусает губу от предвкушения. Пахнет домом. Водкой пахнет. Цигарками. Столом накрытым. На табуретке окурок самокрутки. Папкины вещи висят. Пашкины следы по всей прихожей. Всюду дух казачий, терпкий, мужской. Аж в груди хватает. Она любит всё. Лавку, криво сколоченную на проходе, любит, хоть и падала с неё тысячу раз. Пашка пообещает, что сядут с двух сторон одновременно. Сам не садился. Матронка падала. Он хохотал. С Заремой так не поступал. Она же меньшая из них троих. Да и не раскричалась бы так в ответ, как Матронка. Павло замечает, как она улыбается, глядя на лавку: — Шо, присядем? — Ага. Только ты первый, — хохочет Матронка. — В синяках вся ходила с той лавки клятой. — Мы вместе, — хитро посмеивается Павло. — Тьфу, дурной, — отмахивается Матрона. — А на шо ты мне верила постоянно? — Ждала, шо ума доброго набрался, та так и не дождалася. Павло заливается смехом. — А ты мне зачем предлагал постоянно? — Побегать с тобою хотелося, не знал, как предложить, — задумчиво пожимает плечами. — Потом ты папке жаловалася. Он меня так... шо и подходить к тебе змеюке не хотелося. — Меня то папка никогда не ругал, — задирает нос Матронка. — Папка? Наш? Он на тебя, бывало, так заорёт без вины, шо одна лужа слёз вместо Матроны оставалася. — Зато не бил никогда. — Папка самый кращий, — перекривляет её Павло. — Побачишь его, как всегда, забудешь, шо брат у тебя есть, и всё забудешь вокруг. Будешь только его взгляд ловить. — Пашенька, я и тебя люблю, честно, — мягко заглядывает в глаза Матронка. — Ты для меня первый и самый родной, сразу после папки. Павло смотрит в сторону, чуть отворачивается от неё. Матрона вглядывается в холодный профиль. У неё против воли начинает подёргиваться глаз. Ударить бы его по выбритой щеке с громким хлопком. Павло, не дожидаясь, подпихивает её плечом, проходит внутрь вальяжный, пригибаясь под перекладиной. Матронка входит следом, незаметная за плечом брата. Верхняя юбка цепляется за табурет, на котором стоит ведро с питьевой водой. Она вздыхает, готовая вырвать её из плена, но жаль хорошую ткань, с трудом добытую через соседей. Ударяется лбом об ведро. Павло оборачивается на грохот. — Матрона, — строгим тоном кидает Павло при батько. — Отчепися, — кричит она. — Папка, — выдергивает юбку. — Иди до папки, иди, — батько Алексий выходит из-за стола и раскидывает руки. Матронка жадно утыкается лицом в его грудь. Ладонями шарится по плечам. Не верится, что папка. Наконец папка. Живой. Цигарками пахнет, отцом пахнет. Водкой, что с выдоха пьянеешь. От него, как всегда, сразу жарко делается. Небритый, с торчащими волосами. — Моя победа, моя манюню, — батько Алексий Алексеевич жмёт к сердцу, у самого руки дрожат. Она в его объятиях совсем девочка. Никакого лукавства. Никакой хитрости. Только скала, на которую она опирается раз за разом. — Я носки не связала, — заглядывает в глаза Матронка. — Носки не связала, — отец прижимает её обратно, стягивает платок назад и нюхает русую голову. То же дитя, которое когда-то у него на одной руке помещалось, так же плакала, жалась к теплу. — А Зарема связала, — пуще ревёт Матрона, сжимая его косоворотку в кулак. — Беда бедовая, — улыбается папка. — А для кого связала? Для Павло? Чи для деда? — Ни для кого, — вытирает щёки. — Яка заботлива, — целует в висок. — Дякую, — подхватывает усмешку Матронка. — Шишка буде, — небрежно трёт её лоб ладонью, придерживая за затылок другой рукой. — Переживу, — она хмурится на папкину особую грубоватую ласку. Ждала её, как воды напиться на жаркий день. — Папа, я тебя дуже сильно люблю, — у неё всегда под лопаткой жгло, когда голова наполнялась мыслями, что больше она не скажет ему такого. Или скажет, а остывшее тело с замершим лицом не даст ответа. Укладывает ладонь на отцовскую смуглую шею и трогает его ещё, запоминает глазами каждую морщину, каждую ресницу. Изучает неотрывно. Сжимает тёплую кожу. Живой отец. Он с улыбкой даёт ей натрогаться. — Моя красуня, — шепчет батько Алексий с мокрыми глазами. — Да, — кивает, почти не моргает, вслушиваясь в его дыхание, у папки нос, переломанный много раз, он дышит по-особенному. Матронка ловит каждый вдох, выдыхает с ним каждый выдох. — Скучал хучь за маманькою там? — нарочно громко раздаётся голос Матронкиной мачехи Клавдии Семёновны. На Павло она не смотрит, упёрлась глазами в мужнину спину, хоть и уселась близко к сыну. Пашка смотрит на краснолицую мати Клавдию. Выбившиеся чёрные волосы налипли на мокрую пухлую шею, пахнет коровником. Губы блестят от водки, закушенной салом с луком. Тёмные глаза медлительно проедают падчерицу. Павло скрещивает руки, сгорбившись над столом. Тоже наблюдает за папкой с сестрой. Ему не удивительно, отчего Матронка вышла такой дивчиной. Гуртовая, но другой породы, чем они с Заремкой. Настиранная одёжка, рассыпчатые заплетённые волосы, пахнет сладко, потому что мати Зося Спиридоновна с детства тщательно учила её и сама прилизывала, не жалеючи сил. Накупает в бане, уложит на перину в теньке и чешет гребешком мокрые русые кудряшки, по голове гладит, сказки ей шепчет с улыбкой. Павло прятался по за углами, замечал тихонько. Бывало, мати Зося и его подловит. Слово доброе скажет спокойно. Потреплет чумазого мягкой ладонью, пока лишних глаз нет. Она всегда в нём папкины черты угадывала. Может даже любила где-то глубоко на душе. — Шо ты замолчал? — ещё громче, прямо ему в ухо выговаривает мати Клавдия. — С ней вон не затыкался на пороге, шу-шу-шу, да шу-шу-шу. А мати родная спрашивает, он замолчал, — ударяет ладонью по столу. — Ты пьяная опять, очи як у коровы, все в одну кучу, — отворачивается от её водочных выдохов Павло. — Я его.. Я с ним, да на руках его, да таскалася... А когда ты болел по зиме, на своих руках... — собирает мати Клавдия, махает тяжёлой рукой перед ним. — Мне два года было. Шо то может уже посвежее припомнишь? — опускает лицо Павло. — Чи пропила голову? — Запомни соби, раз и на всю жизнь... — вытягивает палец Клавдия Семёновна. — Чарку неси мне, — перебивает он. — Я кажу... — не унимается она. — Чарку неси, — кричит Павло ей в лицо. — Шо вы опять уже делите? — оборачивается папка Алексий, обнимая Матронкины плечи. — Льоша, сын твой на свою мати родную... — разводит рукой Клавдия. — Не махай ты рукой перед моим лицом, — шипит Павло. — Иди закуски дорежь, — сразу отмахивается Алексий от жены. — Як ты с мамкою гутаришь? — смотрит на сына. — А я вам не Матрона, слаще сахара расплываться не умею, щебетать, да в очи заглядывать, — выговаривает Павло. — Шо Матрона опять? С языка не сходит Матрона, во всём винуватая всегда, — жмётся к батькиному плечу Матронка. — Падла липучая, противная, — льёт водку по чаркам Павло. Батько Алексий смеётся над его тоном и целует Матронку в макушку, чтобы не надулась. У нее под папкиным крылом улыбка сменяется протяжным смачным зевком. Мачеха Клавдия Семёновна приносит чарки с салом и хлебом. Ставит на дубовый стол. Папка Алексий садится на лавку, накрытую тканой дорожкой. Матронка не успевает вздохнуть и потянуться, как мачеха уже сидит под боком и лезет ему под руку. — Сидай, манюню, — говорит папка. — Чего стоять столбом, будто засватанная, — сразу подхватывает Клавдия, скользит очами по батькиному лицу и волосы свои приглаживает. Матронка выдавливает улыбку уголком рта. — Перекосило её, дивись, — указывает пальцем на неё Клавдия Семёновна. — Стоит и стоит, — смеётся громко, хлопает по столу в порыве. — Чарка грязная, — Павло двигает её к матери. — Послужил и всё ему дома не мыто. Там то из начищенного жрал? — её голос режет Матронкины уши, пьяные глаза впиваются в сына. У Павло сжимаются кулаки, сводит крепкие плечи. Молчит. — Он же воевал, — вскрикивает Матрона, настолько голосно, что сама теряется. — Не гавкай, ты здесь знаешь хто... — хочет продолжить Клавдия, но не может высказать при муже. — Сядь, — Павло хлопает по месту рядом с собой. — А? — Матронка трёт синяк на лбу. — Села, кажу, — Павло хватает её за локоть. — Я прополощу, — Матронка ловко подходит к столу, опирается и тянет руку к грязной чарке. — Батько, скажи ей, шобы уселася, — отбирает рюмку Павло и пихает ещё ближе к матери. — Отчепись ты от сестры, нехай она делает, шо ей хочется. Шо она сидеть должна по твоей указке? — говорит батько. — Давай краше по маленькой, — поднимает чарку. Матронка тихонько приземляется рядом с Павло. Ей хотелось бы сидеть возле папки, но Пашка кажется ей совсем покинутым всеми. Кладёт кусок сала на свежеиспечённый хлебушек. — Ешь гарно, сытно, — бережно передаёт ему в руку. — Дивись стол до сих пор стоит как крепко, — Матронка крутит кончик платка. У Павло короткая улыбка мелькает под усами и плечи расправляются. Он сам его колотил, под присмотром деда. Папка с сыном чокаются, пьют. Матрона с приоткрытым ртом наблюдает как они морщатся. Заводятся разговором. На неё не обращают много взглядов, не обращают слов. Ей так слаще всего. Наблюдать потихонечку. Слушать родные голоса. Хохотать над шутками. Внимать рассказам о краях, которых не увидит, об их товарищах, с которыми не познакомится. Жадная она до чужих историй. Не успевает Матронка распрямиться вольно рядом с братом. Замечает, что мачеха уставилась на неё. Зыркает с прищуром. Матроне дышится тяжело от этих глаз. Чудится ей, будто цепляется Клавдия за всё, что она в своём лице не любит. Цену скласть старается, как соседской корове. Смотрит. Смотрит. — В девках засиделася, — выдаёт сухим тоном Клавдия, забрасывает в рот кусочек сала. — Мою то Заремку просватают скоро, он от неё не отходит. А на тебя и не глядел нихто, — расплывается в горделивой материнской усмешке. Матронка невольно дёргается станом: — Рожею не вышла, не чета твоей нагулянной, — улыбается. — Ты в кого ось така поганка вдалася? В маманьку? — Клавдия касается мизинцем батькиной руки, чтобы обратил внимание. — Я с сыном гутарю, — отпрянывает папка, вслушиваясь в рассказ Павло с размеренными кивками. Матронка пускается хохотать, глядя ей в очи. Чтобы растерялась, чтобы бросила умничать, чтобы цены ее не называла. Пусть на хмельную голову не сдержится. Рученьку поднимет на Матрону. Папка ей такое сделает, что трусить начнёт криво глядеть в её сторону. — Хлеба нема, — замечает Павло матери. — Закусывать нечем, — последний кусок суёт Матронке в руку. Она откусывает его с улыбкой. Клавдия выпивает чарку залпом, не закусывая, подрывается с лавки, шагает в стряпную. — Хто це за Заремой ходит? — спрашивает Павло у батько. — Лишь бы в подоле не принесла, — отмахивается Алексий. — Ты знаешь? — проворачивается к Матроне. — Та ты шо, Пашуня, я ж с ней не гуляла, — жмёт плечами. — Куда мне до такой тихой девки, мирной, такой всей, як треба, як положено, — выговаривает деланным тоном, разрываясь от желания сплюнуть. — Шо ж она такое делает, шо уже и жених... Я вот ничего никому не обещала и не бегает за мной нихто, — задумчиво смотрит в одну точку на столе. — Не нужны нам никакие женихи. Побачу шось таке, отстрелю сразу, спрашиваться не стану, — отрезает папка. — На меня ещё не смотрел нихто, — в очах стынет девичья тоска. — Як це нихто? — Павло улыбается. — Нихто, — твёрже повторяет Матрона, а сердце стучит в горле. — Цигарка, — шепчет он одними губами. — Яка? — Матронка хмурится в ответ на его оживление. — От значит и не лезь, когда казаки гутарят, — цокает языком Павло, — Ничего не понимаешь. Входная дверь скрипит.