Внучка атаманская

Доносится шорох одежды. Глубокий глухой кашель. По-хозяйски щёлкает щеколда. — Захворела? — Алексий хмурит брови на жену. — Я не хворая, — роняет солёный огурец себе за пазуху Клавдия и цокает языком. — Застудилася? — повторяет батько. — Ты шо глухой? — жена метает взгляд исподлобья, не может достать закуску. — Он про Зарему, — сжимает чарку Павло. — Где Заремка? — отклоняется на лавке Клавдия, чуть ли не валится с неё. — Свинота. — Як ты с мамкой гутаришь? — развязно прикрикивает батько. Матронка ловко забирает чарку из Пашиной руки. — Куда ты лезешь? — шипит Павло. — Ты поранишься, — говорит рядом с ухом Матрона. Через перекладину, чуть пригибаясь, входит Зарема быстрым шагом. Матронка косится на папку. Оборачивается на Павло. Только после этого глядит на неё сама. Напрягает спину, голову держит ровно, очи серьёзными. Заремка коротко взглядывает Матроне в глаза. Опускает лицо и прошмыгивает в дальнюю комнату. Губы бледные, осунулась, вытянулась ростом, пока не виделись. Черноголовая, в скромно повязанном платке. — Скромничает, — Павло пытается улыбнуться ей вслед. — Нехай скромничает, — папка разливает по чаркам. — Манюня, ешь сало, — двигает миску к дочери. — Я ж не люблю сало, — усмехается Матрона. — Я тебя не спрашивал, чи любишь ты, доця, сало? Я кажу, ешь и наедайся, здесь всё твоё, всё для тебя, потому как я тебя, манюня, очень и очень... — выговаривает папка. — Ты уже совсем захмелел, батько, — хохочет Матронка. — Я тебя очень и очень, — полушепчет Алексий себе под нос. — Во рту у тебя ещё не сладко? Не слиплося? — морщится Павло. — Не слиплося, — перекривляет Матрона. — Одни сахарные речи готовая слушать, а против шёрстки проведёшь, то... — выговаривает Пашка. — Ты то у нас совсем другой, Павло Алексеевич, — говорит Матронка. Павло помимо воли долго смотрит на неё такую нарочитую. Матрона чувствует его выдох, подкусывает губу вся красная, отворачивается. У папки Алексия затухает умильная улыбка. Кулаки белеют под столом. — Льошенька, — Клавдия наклоняется к его плечу. Алексий отпихивает её. Берёт кисет. Начинает медленно крутить цигарку. Переодетая Заремка подходит к столу. — Здравствуйте, батько, — низко кланяется. — Сидай, — кивает он. Зарема опускается возле Матроны. Молча тянется к миске. Руки трясутся. Матронка тихо двигает миску ближе к ней, сама вслушивается в папкино дыхание. Рассматривает сестрины черты лица, чтобы отвлечься. Длинные ресницы, обрамляющие почти чёрные глаза, тонкий нос, сгорбленный стан. — Не замёрзла? — шепчет Матрона и передаёт ей большой кусок хлеба, стараясь не глядеть в папкину сторону. — Отчепись, — чуть слышно говорит Зарема. — Я скучила, паразитка, — прикасается ладонью к её аккуратному плечу. — Могла прийти, дорогу знала, — смущается глядеть в Матронкины глаза. — А шо ты до меня не ходила? Тоже помнишь, где живу, — она передразнивает, как сестра пухлой верхней губёнкой вертит. — По лицу твоему не соскучилася, по громкоголосости, — говорит Заремка. — Стервь, — усмехается Матрона. Оглядывается на Павло, подпирающего щёку, впилившегося глазами в капли разлитой водки. Он еле заметно мотает ей головой, чтобы не смотрела. Папка ударяет кулаком по столу. Чарки звякают. Заремка вжимает голову в плечи, жмурится. Глотает куски шумно, словно в горле застревают. Матрона дышит тихо-тихо. Нужно всего лишь переждать. Батько курит долго, протяжно. Сощуренными очами опаляет то Павло, то Матронку. Зарема давится сухим хлебом, закашливается до хрипа. — Молочка с мёдом выпьешь на ночь, — шепчет Матрона. — Кого ты из себя строишь? Моя донька здоровее и крепше тебя будет, — выговаривает Клавдия Семёновна. — Видно, — Матронка губами прижимается к виску Заремы. — Горячая голова. У неё жар. — Ей завтра с женихом и свекром ехать телка продавать, — говорит Клавдия. — Я здоровая, — кивает Зарема. Павло под взглядом батько сидит, откинувшись на стену. То пересчитывает пальцы под столом, то чешет влажную от духоты шею. — Та шо такое? — он снова горбится над столом и наливает себе полную. — Батько, не молчи, не могу уже. — Пересядь до мамки, — бормочет батько за цигаркой. — Чего это? — поднимает чарку к губам Павло. — Вам с Матронкою тесно в одном углу сидеть. — Не тесно, — таким же тоном отрезает Павло. — Хорошо нам, — улыбается папке в глаза и пьёт залпом. — Ты шо несёшь? — Матрона отодвигается от Пашки ближе к Зареме, наблюдает за каждым папкиным движением. — Вырос сынку наш, — качает головой батько жене. — Матрона к нему... — сразу нашёптывает Клавдия. — Он её очами жрёт, — перебивает папка. — Если бы девка не лезла, ему бы и не захотелося смотреть. А ты на лицо то её погляди, как бы уже и не умела бы чего, — удовольственно улыбается Клавдия. — Папка, — вскрикивает Матронка, бегает глазами по его лицу. — Мы брат с сестрой по крови. Шо вы за грех выдумали на пьяни очи? Девку нечем опозорить, не за что попрекнуть, решили такую гадость найти, — отмахивается от обоих Павло. Батько Алексий задумчиво тушит окурок. Вся комната заполнилась густым запахом крепкой цигарки. Дышать в натопленном курене стало совсем нечем. У Матроны голова тяжелеет в затылке. — Карга ты дряхлая, — поворачивается Алексий к жене. — Ты шо про мою дивчинку думаешь себе? Матрона детинка ещё. Ты погляди, яки ей казаки? Якое умеет? Она родилася вот только. — Льоша, уж двадцать лет как она родилася, в блуде и позоре она родилася, такая и кровь у неё, — сцепляет руки на груди Клавдия. — По себе её меряешь? — говорит Павло. — Я в её годы.. Я жинка атаманского сына, папки вашего. Вставала, доила, варила. Драила, — выкрикивает последнее слово. — Ты больной на титьке висел, орал. Как Заремка моя. Я никакой праци не боялася. Никакой, — смотрит Пашке в глаза, положа руку на сердце. — Я братьям и отцам очей не строила никогда, не гнулася за общим столом. Не дерзила. Меня за общий стол не пускали пить. Позором считалося. А она сидит, — хлопает себя ладонями по бёдрам. — А она сидит царевною. Корона потолка моего исцарапала... — Моя доця честная дивчина. Честная и кращая. Я за для неё всё шо смогу, пока и не лягу, — перебивает батько Алексий. — Меня бы за такое мой дед бы, — перебивает его Клавдия. — У неё очи зелёные, — не унимается папка. — Я не видала такого, — снова сжимает левую грудь Клавдия. Павло с Матроной переглядываются. — Шо ты, чарку будешь? — негромко говорит он. — Та ты шо? Перед батьком? — шепчет Матрона. — Не бачишь? Не вспомнят они ничего, как обычно, — Павло берёт кисет крутить цигарку. — Давай на улице покуришь, воздуха нема, — просит она. — Пошли со мною. — Зачем? — А шо тебе хочется? В люлю спать. Ты ж у нас ещё маленька, — усмехается Павло. — Заремка, ты молочка с мёдом выпей, чи малины завари хотя бы перед сном, — сжимает её руку Матронка. — Можно с вами? Я тоже не хочу на них глядеть, — говорит Зарема. — Нельзя, — Павло встаёт из-за стола с цигаркой во рту. — Почему? — складывает ладони на коленях Заремка. — Застудишься пуще, — хмурится он для порядка. — Спать тебе надо. — А Матронке не надо? — с придавленной надеждой смотрит она. — А этой и сугробы, и лужи, всё по колено, да ни по чём, — смеётся Павло. — Ты сам уже пьяный, — говорит Матрона. — Куда вы? — прикрикивает батько. Павло идёт к выходу, будто не слышал, Матронка шагает за ним. Матронка одевается тепло. Павло накидывает черкеску. Выходят во двор. Ночь чёрная. Снег метёт без устали. — Завтра чистить до обеда, если не до вечера, — вздыхает Матрона, распинывая сугробы. — Почистим, — закуривает Павло. — Защищаешь меня перед мамкой своей, — улыбается с опущенной головой. — Завидует мамка тебе, — убирает снег и устраивается на пороге. — Аж искры из глаз сыпятся, — выпускает дым в сторону. У него идёт пар от горячей кожи под косовороткой. Как и папка, будто не знает, что такое холод. Оба никогда не дрогнут, не становятся тише в движениях. — Сильно пить стали с папкой, — сжимает губы Матрона. — Они всегда такие были. — Нет, Пашка, пуще стали. Надо нам шо-то думать с этим, — зарывается в шубу сильнее. — У нас праздник большой, сегодня можно, — смотрит на неё снизу. — Мёрзнешь чи шо? — усмехается. — Тебе не холодно? — Матрона дрожит в мокрых сапогах. — Водка греет. А ну уйди с самого ветра, — Павло тянет её к себе за край верхней юбки. Она присаживается рядом с ним на порог. — Зачем ты вышла? У тебя вещи не просохли, — у него лицо всё в дыму. — Отчепися. Ты позвал, я и вышла, — отворачивается от него. Матронка прислушивается как ветер завывает под крышей, прячет руки глубоко в рукава, укрывает ноги меховыми полами. Павло дышит размеренно, с цигаркой не торопится, аккуратничает, плотную набил, она на хмельную голову кружит крепко. — Дай руку, — не глядя на неё затягивается Павло. — Тебе не страшно, когда они вот так гутарят каждый своё и друг друга даже не слышат? — низким голосом выговаривает Матрона, поглощенная падающими комьями снега. — Когда у них было по-другому? — пожимает плечами. — Тебе всё равно на папку с мамкой? — мирно, медленно говорит она. — Ей обидно, у неё так больно на душе, мне кажется. — Отчего ей больно? От того, шо она живёт так, как ей вздумается, да радуется. — Пашка, разве ж то жизнь? Ей вздумается працювати до того, шо ноги отекают, шо не встать? Колени все больные, хромает. Она ведь ещё не старуха у тебя. Лицо какое красное. — Матрона, лицо у неё красное от того, шо она пьёт. Як она так працюе, шо чарки грязные? В курене разве порядок? Всё абы как, — сбивает пепел с цигарки. — Тебе её совсем не жалко? — Матрона, надо было сесть рядом с ней, обнять плечи, маманя, кохаю, целую. Давай вместе по чарке по полной, хочу как ты стать. Шоб в очах булькало. Красиво же, когда вместо нежного голоса, сиплый пропитый. Когда вместо слов одна ненависть выливается. Руками махать перед лицом, — втягивает дым, чтобы не продолжать. — Папка её совсем любить перестал, — вздыхает она. — Он никогда её не любил. — Страшно, Пашенька, так страшно смотреть за этим. — Не бойся. У тебя другая жизнь будет, ты у нас девка умничка, такую только на руках носить, всё для тебя. — То Заремка умничка, ладная, складная, красунька у нас черноглазая, рукодельница. — И добрая. — Да, добрая конечно, — кивает она. — С тобою так хорошо, когда ты из себя никого не выделываешь, — улыбается Павло. — Про шо? — усмехается Матрона. — Не делай честные очи, — выкидывает окурок Павло. — Ударилась головою, беда ходячая, — прикасается к синяку на лбу. — Пашка, — убирает его руку от лица и сразу отпускает. Он перехватывает её запястье. Она мягко выбирается и прячет в рукав. — Мы семья, — шепчет Матронка. — Мы семья, — бездумно кивает Павло, наклоняется к шее и вдыхает рядом с её платком. Матрона опускает лицо, молча поднимается с порога и заходит домой. Стягивает тяжёлую шубу. Тепло охватывает продрогшее тело. Ныряет на носочках в комнату родителей. Тихо дышит в темноте. Прислушивается, как он входит и неспешно раздевается. Шаги по скрипучим доскам под половицами уходят обратно за стол. Она выжидает время. С улыбкой только для отца шагает через общую к ним с Заремой в дальнюю. — Куда ты, Манюню? — подпирает смуглый лоб папка Алексий, весь в капельках пота дожёвывает закуску. — Спать. Ночь поздняя, — останавливается за спиной у Павло. — Манюню, — локоть его соскальзывает со стола. — Обережно, — кричит Матрона, как на малое дитя. — Манюню, сядь со мною, — освобождает ей место на лавке, — С папкой своим стареньким. — Это пока я выходила, ты уже стареньким у меня заделался, — усмехается. — Ты подрастёшь, Матронушка, ты батьку поймёшь, — шмыгает переломанным носом. — Папка, шо ты разводишь здесь мне? — ставит руки в боки. — Сядь со мною, донюшка, не серчай. По чужим краям был, тебя одну одинёшенькую помнил, — трёт растрёпанные волосы широкой ладонью. — До меня совсем никому дела не было, — кивает Павло с чаркой. — Та вы совсем распустилися, — бормочет себе под нос Матрона. — Сердце мне ось так драть. Смотрит в батькины потерянные насыщенно карие очи. Он старательно делает вид, мокрого кошеня, покинутого на морозе. Павло не поднимает глаз, свесив русую голову, горько растягивает губы под короткими усами. — Мамка твоя где? — Матронка кладёт ладонь ему на плечо. — Заремка ваша где? — Спать ушли, — говорит Павло. — Вот и мне пора, — улыбается она. — Манюню, — громче выговаривает батько. Павло хватает её руку, лежащую на плече. Матрона выпутывается. Садится на край лавки рядом с папкой. — Налить маленькую? — говорит Павло. — Налей ей, — батько двигает чарку. — Водку не стану, — кривится Матронка. — Вино бабкино? Пашка, неси, — говорит папка. Павло сразу поднимается, уходит в стряпную. — Шо ж вы с Пашкой, тётку Клавдию так не поите, Заремку не трогаете? — Матрона пальцами приглаживает батькины волосы. Он молча подставляет голову под её руки, прикрывает глаза. Павло притаскивает большую бутылку, полную бордового, как кровь, терпкого вина. Чистую чарку. — Ты сам натёр её мне, — улыбается Матронка. — Я и налью тебе сам, — усмехается Пашка и льёт ей половинку, прежде чем сесть. — Пашка, шо ты Заремку с нами не оставил? Ладно мамка, она устала уже, — говорит Матрона. — Спит Зарема. Ну хочешь, иди подыми её, если не сидится тебе с нами, болеет девка, а завтра ещё столько дел. Пусть отдыхает дома. Замуж пойдёт, хватит ей забот, — говорит Павло. — Кусаешь меня и кусаешь, не успел домой вернуться, уже закусал всю, — отворачивается Матронка. — Ты старшего брата слушайся, не перечь ему, потому как, меня не станет, останетесь вы у меня только двое, — опирается на стол батько. — Шо значит только двое, — Павло цокает языком. — Куда тебя не станет? У нас дед ещё живой здоровый, ты про не станет собираешь, — берётся за чарку Матрона. — Тьфу, тьфу, тьфу, такое гутарить, — стучит кулаком по столу. — Давайте, ребятишки мои, — чокаются все втроём.