Порка в деревне

Историческая справка В этнографических материалах по русской и белорусской деревне XIX — начала XX века встречаются свидетельства о существовании особой формы общинного давления на молодых женщин, злоупотреблявших своей властью отбора женихов. Эта практика применялась к «переборчивым» девкам, которые многие годы отказывали всем претендентам, тем самым нарушая неписаный социальный договор, по которому девушка обязана была выйти замуж и обеспечить преемственность рода. Сохранившиеся описания свидетельствуют о том, что наказание вершилось исключительно женщинами общины, при обязательном присутствии отвергнутых мужчин — что усиливало унижение и ломало психологическую защиту девушки. Характерной особенностью было частичное, а не полное обнажение: юбки поднимались и завязывались на поднятых над головой руках, что одновременно фиксировало жертву в беспомощном положении и сохраняла «рамку» одежды, подчёркивая контраст между одетым верхом и полностью уязвимым низом. Укрощение строптивой Анна была гордой красавицей деревни Верхние Васильки. Восемнадцать лет, коса до пояса цвета спелого льна, глаза серые, холодные, смотрели на мир с высоты своего недосягаемого превосходства. Она носила платья из губернского города — с пышными юбками, с кружевными воротниками, — и шла по улице так, словно земля под ногами была ей не достойна. Сельские парни сходили по ней с ума. Иван Косой, сильный, как медведь, предлагал ей руку у колодца — она прошла мимо, даже не глянув. Петр Ткач пытался угостить яблоками на ярмарке — она отвернулась, сказав подруге громко: «Деревенщина потный, руки мозоли как у коня». Михаил Гармонист играл под её окнами целую ночь — она вылила на него помои. Три года она отказывала всем. Община смотрела на это с нарастающим раздражением. Девка старела в девках, а она всё «выбирала». Это было оскорблением порядку вещей. В конце лета, после очередного отказа сыну старосты, терпение лопнуло. В субботу вечером, когда Анна возвращалась с пруда, женщины — пять человек, во главе с матерью отвергнутого жениха — встретили её у ворот. Они молча окружили её, схватили за руки. — Что вы делаете? — Анна попыталась вырваться, но хватка была крепкой. — Ты — гордыня, — сказала старостиха тихо. — Теперь ты узнаешь, кто ты есть. Они потащили её к сараю у крайнего двора. Под окнами сарая на скамейках сидели пять молодых парней — те самые, что она отвергла. Они смотрели на неё холодно, без прежней влюблённости. Они были здесь, чтобы увидеть падение гордыни. — Поднимите руки, — приказала старостиха. Женщины схватили Анну за запястья и потянули вверх. Она билась, пыталась вырваться, но их было пятеро. Руки её подняли над головой, вытянули, связали верёвкой за запястья к крюку под сарайным навесом. Анна стояла на цыпочках, её тело вытянулось, платье приподнялось, обнажив лодыжки. — Что вы... — она закричала, но старостиха уже работала. Они не стали снимать с неё платье целиком — это было бы слишком. Вместо этого они подобрали пышные юбки, подтянули их вверх, завязали на её же запястьях над головой. Получился странный цветок : верхняя часть тела окутана пышной тканью, руки подняты и связаны, а низ... Трусики были дорогими, городскими, из тонкого хлопка. Женщина по имени Фекла, сухая и сильная, схватила их за пояс и стянула вниз. Они соскользнули по бёдрам, по коленям, остановились у щиколоток . Анна осталась обнажённой с пояса вниз. Её бёдра, ягодицы, лобок — всё было на виду у пяти мужчин. Она чувствовала на себе их взгляды — на её белую кожу, на высокие ягодицы, на треугольник светлых волос, на всё, что она прятала, что принадлежало только ей. Веревки на руках не давали ей прикрыться, не давали опустить руки, она была раскрыта и совершенно беззащитна. — Вы твари! — закричала она в ткань юбок, лицо её горело от стыда. — Скоты! Мой отец... — Твой отец знает и будет молчать, — сказала старостиха. — Он тоже не хочет чтобы из-за своей гордости ты осталась старой девкой. Она взяла розги — тонкие, гибкие, берёзовые. Подошла к ягодицам Анны, оценила удар. Первый удар свистнул и шлёпнул по левой ягодице. Анна взвизгнула — не от боли, а от оскорбления. Она, красавица, умница, стоит связанная, обнажённая снизу и получает порку перед деревенщиной! — Ты выйдешь замуж? — спросила старостиха. — Нет! — прохрипела Анна. Второй удар — по правой ягодице. Старостиха работала методично. Розги ложились полосами на белую кожу, оставляя красные следы. Анна пыталась сохранить достоинство, но с каждым ударом она визжала всё громче. Её гордость разбивалась о розги, о присутствие парней, которые теперь видели её не как недосягаемую богиню, а как девку, которую порют, связанную и обнажённую. — Ты выйдешь? — Нет! — она всё ещё упрямилась, хотя ягодицы уже пылали. Тогда старостиха взяла крапиву. Свежую, зелёную. Поднесла к ягодицам, и Анна почувствовала холод листьев. Потом — удар. Крапива вспыхнула огнём. Анна взвизгнула пронзительно, выгнулась, но руки, связанные над головой, не давали сбежать. Жгучие следы накрыли розги, покрыли ягодицы мелкой сыпью. — Ты выйдешь? - Нет ... - Нет ... — Да! — вырвалось из неё, когда крапива работала уже по всей поверхности. — Да, за Ивана! Ивана Косого! Старостиха отошла. Анна повисла на верёвке, тяжело дыша, её ягодицы горели багровым цветом. Она была мокрая — от слёз, от пота. Она не смела поднять взгляд на Ивана, который молча смотрел на неё. — Теперь ты знаешь, кто ты, — сказала старостиха, развязывая юбки и опуская руки. — Девка, которую порют. И помни — если опять задерёшь нос, мы повторим. Анна оделась механически, не глядя на парней. Иван Косой подошёл ближе: — Через неделю свадьба. Со мной тебя никто не тронет. Ну, а если будешь чересчур задирать нос- уже знаешь, что будет ...