Порка в деревне

Марьяна стояла у печи, когда услышала тяжелые шаги во дворе. Муж вернулся — и не один. Голоса мужчин были глухие, сдавленные, но она узнала интонацию: трескучую злобу десятника Федота и басок кузнеца Якима. Она выглянула в окно и увидела их — троих, идущих к соседскому домишку, где жила Груня. Она всё знала. Два месяца мужское тряпье с бельевой верёвки пахло чужим женским потом. Два месяца она молча складывала рубахи, на которых обнаруживались длинные белые волосы — не её русые, а тёмные, Грунины. Два месяца она терпела насмешки деревенских бабок на колодце, их многозначительное молчание. Но сегодня их застукали на горячем. Марьяна сняла с печного крюка ухват — тяжёлые чугунные щипцы, обычно предназначенные для перекладывания горшков. Потом положила их на стол и достала из-под лавки связку крапивы, заготовленную для скотины. Стебли были уже подвяленные, но острые, как иглы. Она вышла во двор. Соседки уже собирались — тихо, по одной, словно на похороны. Прасковья, жирная и сильная, несла свежую крапиву, сорванную сегодня утром у огорода — зелёную, сочную, с крупными листьями. Ульяна — старуха с седой косой — держала в руках берёзовые розги, срезанные ещё вчера у речки. — Пойдём, — сказала Марьяна. Они пошли не к амбару, где мужчины держали Груню, а к её дому. Там было просторнее, и стены крепкие — крики не выйдут за огород. Груню привели через полчаса. Мужчины держали её под руки, но не вошли — остановились у крыльца, оттолкнули её вперёд и отошли. Это было женское дело. Мужчины только свидетельствовали факт измены, а кара — удел жён. Груня была молода, лет двадцати пяти, с густой косой цвета воронова крыла. Сейчас она дрожала, прижав руки к груди, её лицо было мертвенно-белым. — Раздевайся, — приказала Марьяна. Груня не двигалась. Тогда Прасковья и две другие бабы подошли вплотную. Они схватили её за руки, повалили на землю. Ткань платья зашуршала, разорвалась — сарафан сорвали через голову, сорвали рубаху. Груня осталась в одной только рубоне, но и её стащили, оголив спину, бёдра, ягодицы. Марьяна подошла ближе. Она видела белую кожу соперницы — гладкую, незнавшую тяжёлой работы, смуглую от летнего солнца на плечах, но бледную на боках. — Перевернуть, — сказала Марьяна. Бабы схватили Груню за плечи и бёдра, перевернули на живот. Тело упруго упало на утоптанную глину двора. Ягодицы вспыхнули на солнце — две белые полусферы, беззащитные, открытые. Марьяна взяла крапиву. Пучок была тяжёлый, зелёный, с крупными листьями, по краям которых поблескивали тысячи микроскопических иголок. Первый удар она нанесла поперёк обеих ягодиц — сверху вниз, обеими руками, словно молотила зерно. Свежие листья крапивы коснулись кожи, и тут же на белизне вспыхнули ярко-красные полосы. Груня взвизгнула — резко, пронзительно, как поросёнок на бойне. Её тело дернулось, бёдра сжались, но бабы держали крепко — колени на спине, руки держали щиколотки — Держи её, — Марьяна подняла крапиву для второго удара. Она била ритмично, методично, как положено. Крапива работала по ягодицам — сначала по верхним частям, потом ниже, ближе к складке бёдер. После третьего удара кожа перестала быть белой — она залилась равномерным розовым, потом ярко-красным. После пятого удара на поверхности ягодиц проступили мелкие бугорки — волдыри, которые быстро наполнялись прозрачной жидкостью и сливались в сплошную красную сыпь. Груня вопила. Сначала это были крики — громкие, пронзительные, срывающиеся на хрип. Потом, когда Марьяна перешла к новому пучку крапивы — более свежему, сочному, — крики сменились ревом. Она ревела как ребёнок, которому отказывают в сиське: протяжно, с придыханием, с судорожным всхлипыванием между вдохами. Её лицо, повёрнутое к земле, было мокрым от слёз и слюны, из носа текли сопли, смешиваясь с пылью. — Переверните на спину и раздвиньте ей ноги, — приказала Марьяна, когда ягодицы уже горели огнём. Бабы схватили Груню за лодыжки и развели колени в стороны. Груня попыталась сжаться, но Прасковья тяжело опустилась на её бёдра, придавив к земле. Марьяна подошла с крапивой. Она взяла несколько стеблей, свернула их вместе, образуя плотный пучок. — Это для того места, куда ты его пускала, — тихо сказала Марьяна. Она опустила крапиву между разведённых бёдер Груни. Первое касание было легким — кончиками листьев по внутренней стороне бёдер. Груня вздрогнула, застонала. Потом Марьяна ударила — не сильно, но чётко, по половым губам, по лобку, по внутренним складкам. Жжение было мгновенным. Крапива оставляла на нежной слизистой следы огня. Груня завизжала снова, но теперь её визг был другим — высоким, истерическим. Она выгнула спину, уперлась лбом в землю, но бабы держали крепко. Марьяна продолжала — методично, ритмично, как положено. — Тише, блудница, — прошептала Ульяна, подходя с розгами. — Прими казнь. Выжги страсть. Потом Груню снова перевернули на живот. Розги свистнули в воздухе — тонкие, гибкие, берёзовые. Ульяна била по уже распухшим ягодицам, по которым крапива сделала свою работу — кожа была покрыта плотной коркой из мелких волдырей, розовых и прозрачных, готовых лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый удар розги оставлял на этой корке тёмную полосу, и Груня ревела всё громче, всё отчаяннее, как младенец, потерявший мать. Марьяна тем временем взяла свежий пучок крапивы — ещё более зелёный, сочный. Она подошла к ногам Груни и снова опустила крапиву между её бёдер, на этот раз вводя стебли глубже, касаясь внутренних стенок. Груня закричала уже непрерывно, её голос сорвался окончательно — она издавала только хриплые всхлипы и протяжные стоны, похожие на крик котёнка. Тело покрывалось потом, мышцы судорожно сокращались, но бабы держали неподвижно, пока крапива выжигала блуд. — Хватит, — вдруг сказала Ульяна. — Довольно. Выжгли. Марьяна оглядела тело на земле. Ягодицы были неузнаваемы — вспухшие, багровые, покрытые сплошным ковром из мелких волдырей, из которых кое-где уже сочилась прозрачная жидкость. Между разведённых бёдер виднелись опухшие красные следы от крапивы. Груня лежала, дрожа всем телом, её дыхание было прерывистым, из горла вырывались последние всхлипы — уже тихие, измождённые, как у ребёнка после долгого плача. — Одевай её, — приказала Марьяна бабам. — И выведите за околицу. Пусть идёт куда хочет. В деревню — ни ногой. Бабы подняли Груню. Она едва стояла на ногах, поэтому её поддерживали под руки. Надели на неё рваное платье, не застёгивая. Марьяна смотрела, как её ведут к воротам. — Стой, — сказала она в последний момент. Бабы остановились. Марьяна подошла, достала из кармана ножницы. Она схватила густую косу Груни — ту самую, цвета воронова крыла, которой она так гордилась, — и одним движением срезала её у самой затылка. — Это мне на память, — сказала Марьяна, спрятывая косу за пазуху. — А тебе — наука. Груню вывели. Марьяна осталась стоять во дворе, в руке всё ещё сжимая остатки крапивы. Соседки разошлись по домам, не говоря ни слова. Муж сидел на лавке у крыльца, уткнувшись лицом в ладони. Он не поднял глаз, когда она прошла мимо. Вечером крапиву сожгли в печи — по обычаю, чтобы огонь уничтожил и блуд, и болезнь, и зло.