Порка в деревне

Охота на мужчин В белорусских деревнях, особенно в Полесье, существовал древний обряд, уходящий корнями в языческие времена. Перед свадьбой женщины устраивали «охоту на жениха» — шуточную, казалось бы, забаву. Они ловили мужчин, требовали выкупа, связывали, обливали водой. Но за этой маской веселья скрывалась иная суть. Веками женщины отыгрывались на мужчинах за тяжелую жизнь, за побои, за унижения. И когда находился мужчина, который обидел женщин — был жадным, грубым, или просто чужаком — обряд превращался в настоящую расправу. Историки фиксировали случаи, когда «шуточная» охота оборачивалась жестоким избиением: мужчин связывали до синяков, волокли по земле, обливали ледяной водой. Под воздействием выпитого самогона женщины теряли всякие рамки. Это было их право — их день, когда они могли сделать с мужчинами всё, что заблагорассудится. Именно в такую деревню и попали Миша и Сергей. Миша вёл «Жигули» по просёлку, ругаясь на ухабы. Он был коренастый, мягкий, с жирным телом, перекошенным животом и широкими бёдрами — офисный работник, привыкший к мягкому креслу. Рядом сидел Сергей — его полная противоположность: сухощавый, жилистый, со спортивным загорелым телом, упругими ягодицами и рельефными мышцами. Деревня казалась заброшенной. Дома стояли с закрытыми ставнями, дворы пустовали — ни коров, ни кур, ни детей. Даже собак не было слышно. Только ветер шевелил траву на обочине, и старая церковь торчала вдалеке, словно заброшенный призрак. — Странно, — буркнул Миша, притормозив. — Где все? Сергей огляделся. Улицы были пусты, но в воздухе витало что-то тревожное — запах гари, доносившийся откуда-то из центра, или просто напряжение, застывшее между домами. — Может, праздник какой? — предположил Сергей. — Или похороны? Они проехали ещё сотню метров. Деревня была мёртвой, но при этом чистой — подметённой, убранной, словно к чему-то готовящейся. Это было жутко: идеальный порядок при полном отсутствии людей. — Давай свалим отсюда, — неожиданно сказал Миша. — Мне не нравится. Сергей кивнул, уже тянувшийся к ручке переключения передач. Но тут из-за угла, из пустого, казалось бы, переулка, высыпала толпа. Женщины — человек тридцать — в сарафанах, с венками на головах, с раскрашенными лицами. В руках у них были верёвки, прутья, тяжёлые камни. Они появились так внезапно, словно выросли из земли, словно ждали, затаив дыхание, и теперь ринулись на добычу. — Мужики! Мужички приехали! — завизжали они. Миша попытался развернуться, но женщины уже окружили машину. Одна, массивная, с суровым лицом — Настасья — встала перед бампером с камнем размером с кулак. — Вылезай, красавцы! Или стекла побьём! Они заперлись. Начались удары — камни грохотали по кузову, по стёклам. Лобовое треснуло. — Всё, хватит! — взвизгнул Миша, открывая дверь. Их вытащили силой. Верёвки впились в запястья — Миши, мягкие и белые, с жирными складками, и Сергея, жилистые и с венами. Их потащили во двор, отгороженный плетнём, где уже стояли приготовленные жердочки и связки крапивы. — На землю! — приказала Настасья. Мишу толкнули на спину в пыли. Три женщины бросились на него — одна уселась на грудь, придавив голову коленями к земле. Другие две схватили за лодыжки и развели ноги в стороны. Его тело — тяжёлое, вспотевшее, с обвисшим животом и жирными бёдрами — раскинулось беспомощно. Мягкая плоть его огромной задницы, белая как сало, с широкими полушариями и глубокой расселиной, дрожала в воздухе. Сергей оказался сильнее. На него навалились сразу пятеро — одна села на грудь, придавив к земле, две схватили за ноги и развели в стороны, ещё две прижали руки. Его спортивное, загорелое тело напряглось, мышцы вздулись, но пятеро женщин удерживали его, прижав к пыли. Его упругие ягодицы, смуглые и рельефные, оказались подняты и разведены. Их раздевали грубо, с наслаждением. У Миши сорвали рубашку — жирное, волосатое тело вспотело на солнце. Но это было только начало. Когда женщины стаскивали с него брюки и трусы, Миша почувствовал что-то, чего не испытывал с детства — абсолютную, полную беспомощность. Его взрослое, солидное существо, привыкшее к уважению и дистанции, вдруг оказалось обнажённым перед толпой чужих женщин. Это был стыд необычайной силы — горячий, душащий, парализующий. Миша чувствовал, как его лицо заливает кровь, как уши горят. Он хотел сжаться, скрутиться клубком, стать невидимым, но трое держали его распластанным, выставляя напоказ всё — жирные бёдра, белую мягкую задницу, причиндалы, которые втянулись от страха в жировую подушку лобка. А потом началось настоящее унижение. Женщины не просто смотрели — они тянулись руками, щупали, издевались. Одна схватила его за член — маленький, втянутый, беззащитный — и дернула вниз, растягивая кожу до боли. Миша взвыл не столько от боли, сколько от унижения — его обращались как с вещью, с игрушкой, с животным на продажу. Другие засовывали пальцы в его задний проход — грубо, без смазки, ковыряя, растягивая. Это было вторжение, нарушение самых интимных границ, и Миша почувствовал, как что-то ломается внутри — гордость, достоинство, воля сопротивляться. Он превратился в беспомощное тело, в объект для издевательств. С Сергеем поступили так же, но он боролся дольше. Его спортивное тело изгибалось, мышцы напрягались, он ругался матом, пытался вырваться. Но женщины были сильнее. Когда его раздели, обнажив загорелое, рельефное тело, он почувствовал то же, что и Миша — стыд сильнее физической боли. Его привычка к контролю, к силе, к превосходству обернулась пустотой. Он лежал, прижатый к земле, и чужие руки дергали его за член, тянули в разные стороны, засовывали пальцы в зад. Это было уничтожение личности, возвращение к чему-то доинфантильному — к состоянию полной зависимости и беспомощности. Потом их поставили на ноги со спущенными штанами и связанными сзади руками. — Прыгайте! — приказала Настасья. Миша и Сергей молча стояли. —А ну-ка подгоните их ! - Приказала Настасья женщинам Женщины подняли прутья и начали бить их по задницам — Хлестко, сильно. Одновременно другие стали хлестать их члены связками крапивы. Жгучие листья ложились на половые органы, оставляя следы, заставляя вздыхать от боли. — Прыгайте ! Или будем бить до посинения! Миша не выдержал первым .Его жирное тело тяжело взлетело и с гулким ударом приземлилось. Женщины продолжали хлестать его крапивой по члену и яйцам, подгоняя. Сергей держался дольше, но когда крапива ударила по его члену, он тоже согнулся и начал прыгать. Пятеро женщин окружили его, били прутьями по заднице, хлестали крапивой по паху. — Выше! Быстрее! Миша прыгал тяжело, его жирное тело покачивалось, пот лил по лицу. Женщины целились в нижнюю часть ягодиц прутьями, а по члену не переставали хлестать крапивой. После каждого удара крапивой Миша взвизгивал и подпрыгивал выше, его жирная задница дрожала. Сергей прыгал рядом — спортивный, подтянутый, но так же беспомощный. Его мышцы работали, но удары прутьев по заднице и крапивы по члену сбивали ритм. Красные полосы появлялись на смуглой коже его спортивных ягодиц, член горел от жжения. — Выше, жирный! — кричали они Мише. Он прыгал, как дрессированное животное — тяжело, с трудом. Его член болтался, яичца подпрыгивали, покрытые следами от крапивы. Женщины хохотали, били сильнее, когда он начинал запинаться. — Не останавливайся! Прыгай! Миша чувствовал, как его лёгкие горят, как жирное тело не слушается, как задница горит от ударов прутьев, а пах пылает от крапивы. Он прыгал, пока не начало кружиться в голове, пока ноги не подкашивались. — Вот так! Теперь — прогулка! Их подняли и обвязали верёвками прямо за члены — туго, узлом. Концы верёвок взяли в руки женщины и повели их за собой, как скот. Миша тяжело шагал, его жирное тело покачивалось, член болтался на верёвке, натягиваясь при каждом шаге, натирая следы от крапивы. Сергей шёл рядом, его спортивное тело было напряжено, лицо искажено стыдом и болью. Их повели по деревне — мимо домов,откуда они чувтвовали взгляды - жалостливые и злорадные. Миша чувствовал, как верёвка режет кожу члена, как каждый шаг даётся через боль. Его избитая задница дрожала при ходьбе. Вернувшись во двор, их заставили встать на колени лицом друг к другу. — Целуйтесь! — приказала Настасья. Их прижали — жирное тело Миши к спортивному телу Сергея. Губы сомкнулись насильно — вкус пота, пыли, слёз, страха. Миша чувствовал, как трясётся тело Сергея, какое оно горячее, напряжённое. Это было странное, унизительное братство — два сломанных мужчины, вынужденные целоваться под смех толпы. — Теперь — по-взрослому! Отсасывайте друг другу! — Ни хуя! — рявкнул Миша. В нём ещё теплилась искра — последнее «нет», последнее «я не позволю». — Никогда! — поддержал Сергей. Настасья улыбнулась злорадно. — О-о, не хотят! Значит — порка по-настоящему! Их повалили на землю животами. Для Миши подложили бревно под живот, подняв его огромную жирную задницу выше. Две женщины сели на икры, прижав ноги к земле. Третья уселась на затылок, прижав лицо к пыли. Его задница — белая, огромная, с мягкими полушариями, уже покрыта красными полосами от прутьев и следами крапивы — дрожала в воздухе, полностью обнажённая. Сергея уложили рядом. На него снова навалились пятеро, прижав к земле. Его спортивное, загорелое тело с рельефными мышцами контрастировало с мягким телом Миши. Его упругие ягодицы, уже покрытые следами от прутьев и крапивы, тоже были подняты и разведены. — Начнём с жирного! — объявила Настасья. — У него зад побольше! Первая ударница подошла с толстым прутом — гибким, с корой. Она размахнулась и со всей силы опустила на центр правой ягодицы Миши. Удар был оглушительным. Жирная плоть провалилась внутрь, потом отскочила, оставив ярко-красную полосу. Боль взорвалась — глухая, тяжёлая, проникающая глубоко. Миша взвыл, но лицо было прижато к земле. В первые минуты ещё оставался стыд — осознание, что его бьют как ребёнка, как раба, что он лежит с голой задницей и ничего не может сделать. Но со вторым, третьим ударом стыд начал отступать, уступая место чистому животному страху. — Один! Два! Три ! Удары шли методично. Прут свистел и хлестал по уже красной заднице. После пятого удара проступили синяки — тёмные пятна на жирной белой плоти. После десятого кожа стала саднить. Миша уже не думал о стыде. Он думал только о том, чтобы удары прекратились. Его воля, его «я», его человеческое достоинство сжалось до одной точки — желания, чтобы боль прекратилась. Он кричал, умолял, обещал всё что угодно. — Двадцать! Задница Миши была покрыта красными полосами, синяками, местами кожа натёрлась до садней. Но он всё ещё сопротивлялся внутренне — всё ещё не соглашался. — Согласен сосать? — Нет! — прохрипел он, не зная почему, просто потому что соглашаться было ещё страшнее, чем боль. — Продолжаем! Удары возобновились — сильнее, быстрее. Прут работал без остановки. Жирная задница пульсировала, налилась жаром. — Тридцать! Сорок! Миша кричал не своим голосом — пронзительно, животно. Он уже не был человеком — он был телом, которое бьют, и сознанием, которое просит пощады. Его воля ломалась с каждым ударом. Он забыл, кто он, забыл о своей работе, о своей квартире, о своей жизни. Осталась только боль и страх нового удара. — Пятьдесят! Он лежал, тяжело дыша, задница горела огнём. Кожа была покрыта сплошным красным полем с багровыми вкраплениями. Он был сломан, раздавлен, уничтожен как личность. Тогда Настасья подошла с связкой крапивы. — Нет! Не надо! — завыл Миша, и в его голосе уже не было ни сопротивления, ни гордости — только животный страх. — Тогда соси! — Сделаю! Сделаю! Пощадите! Его подняли на колени перед Сергеем. Тот стоял, связанный, с возбуждённым членом — от страха, от боли, от невыносимого напряжения. — Ну-ка, жирный, работай! Миша открыл рот. Вкус был отвратительным — солёный, горький, запах пота, мочи. Член Сергея, жилистый и твёрдый, заполнил его рот. Миша двигался механически, чувствуя, как жирная плоть скользит по губам. Его задница горела огнём, каждое движение давалось через боль. Он делал это, потому что боялся новой порки больше, чем этого унижения. Когда Сергей кончил — глубоко в горло — Миша почувствовал горький, густой вкус. Его заставили проглотить. — Теперь — главное! — объявила Настасья. — Спортивный трахает жирного! Сергея развязали руки, но удерживали силой. Мишу поставили раком, развели его жирные ягодицы — красные, распухшие, покрытые следами прутьев. — Нет! — закричал Сергей. В нём ещё теплилась последняя искра — он не хотел этого, не мог представить, что будет делать это с другом. — Я не буду этого делать! Ему дали удар прутом по спортивной заднице. Он сжал зубы, но не соглашался. Ещё удар. И ещё. Он чувствовал, как кожа горит, но внутри него всё ещё было «нет». — Не хочет? — усмехнулась Настасья. — Ну-ка, подвести его к столбу! Сергея потащили к высокому шесту, воткнутому в центре двора — тонкому, высокому, заостренному в конце., — Видишь? — Настасья указала на острие. —Или трахнешь жирного или посадим на него. Твой выбор. Сергей посмотрел на шест. Посадка на него означала невыносимую боль, разрыв, инвалидность на всю жизнь. В этот момент что-то сломалось в нём окончательно. Он почувствовал, как уходит последняя частичка его «я» — он больше не был сильным, не был спортсменом, не был человеком. Он был беспомощным существом, которое сделает всё, чтобы избежать этой ужасной смерти. — Не надо! — прохрипел он, и его голос дрожал как у ребёнка. — Я сделаю... я трахну его! Его оттащили от столба. Мишу развели сильнее, подняв его жирную задницу выше. Сергея подтолкнули сзади. Его член упирался в задний проход Миши. — Не-а, так не пойдёт! — сказала Настасья. Ей принесли рыбий жир. Намазали на Сергея и внутрь Миши. Теперь вход был легче, но болезненно — Миша кричал, его жирное тело выгибалось. Сергей чувствовал тепло, тесноту жирного тела, абсолютное унижение. Он трахал Мишу, своего друга, под дикие крики толпы, помня о шесте, ожидавшем его. Он делал это, потому что был сломан, потому что боялся боли больше смерти. Его жилистое тело билось о мягкие ягодицы, которые дрожали от каждого толчка. Когда Сергей кончил — глубоко, с судорогой, от стыда и страха — его вытащили. — А теперь — очистка! Мишу заставили встать на колени. Перед ним был член Сергея — покрытый спермой, смазкой, запахом. — Вылижи до чиста! Или тебя на кол посадим! Миша понял, что выбора нет. Он открыл рот и начал вылизывать. Вкус был отвратительным — горький, солёный, металлический привкус спермы и его собственных испражнений. Он делал это, не думая, просто чтобы избежать новых мучений. Язык скользил по венам, по головке, очищая каждый сантиметр. Когда член был чист — блестящий, влажный от слюны Миши — женщины захлопали. После всего им влили по пол-литра водки. Они сидели на земле, голые, избитые — Миша с распухшей красной задницей, Сергей с покрасневшими ягодицами. Они пили, пока не отключились, и в последние минуты перед провалом в беспамятство оба думали о том, что они больше не те люди, которыми были вчера. Что-то в них сломалось навсегда. Очнулись они в машине, одежда была на них. Никто никогда не узнал бы. Но Миша долго не мог сидить — его жирная задница помнила каждый удар. А Сергей молча смотрел в окно, чувствуя привкус того, что он сделал с другом. Голос власти Рассказ Матрены Весь год я — лошадь. Не метафора, а прямое ощущение: встаю в пять, дою корову, тащу воду, кормлю троих детей, потом мужа — тунеядца, который просыпается в обед и требует есть. Потом опять корова, огород, стирка, ремонт. И так — каждый день, каждый месяц, каждый год. Муж, когда трезвый — трус, когда пьян — дурак. Я могу дать ему в зубы — крепкая я, руки от работы мозолястые, плечи широкие. Но что толку? Он не будет работать всё равно. А я буду — потому что дети есть, потому что корова доится, потому что не сдохнуть же от голода. Я в кругу, в западне, из которой не вырваться. Вбитая веками привычка к молчанию и терпению. Мне нет ещё сорока. Но в деревне уже «баба Настя» — потому что замужем, потому что столько дел, что некогда следить за собой. Я старая лошадь в теле ещё не старой женщины. Но сегодня — другой день. Мы собрались ещё до рассвета. Тридцать женщин — тридцать обиженных, задавленных, молчащих. Марья, у которой муж десять лет не трогает. Алена, которую свёкор лапает. Катерина, чей мужик ушёл к бабе в соседнюю деревню. И другие — каждая со своим грузом, со своей тайной ненавистью. Я — их вождь. Не потому что самая старая. Потому что самая сильная, самая злая, самая голодная. Мы разрисовали лица — круги румян, как у балаганных кукол. Надели венки из крапивы и полыни. В руки — прутья, верёвки, камни. И мы ждали. Мужики знали. Они заперлись в избах, сунули головы под одеяла, притворились мёртвыми. Их трясло от страха — они помнили прошлый год, когда мы так проучили Василия из соседней деревни, что он три дня ходить не мог. Они знали: если мы поймаем чужака — всё, что накопилось за год обид, выплеснется наружу. А потом приехали они. Двое. Городские. Я увидела их первой. Жирный за рулём — мягкий, белый, с ручками-колбасками. И спортивный рядом — гордый, смотрит сверху вниз, думает, что он кто-то. Я почувствовала, как что-то ёкнуло внизу живота. Не любовь. Не жалость. Голод. Голод власти. Мы высыпали на дорогу с криками. Я видела, как жирный побелел, как спортивный сжал руль. Они были оленями, а мы — волками. Это было первое проблескивание власти, и оно было слаще любого вина. Когда мы их вытащили, когда они запахли потом страха — я почувствовала влагу между ног. Настоящее, горячее, пульсирующее возбуждение. Не то, что с мужем — не теплота, не привычка. Это было животное, первобытное, древнее. Я сама села на грудь жирного — его тело было тяжёлым, мягким, беспомощным. Он дышал мне в колено, горячо и судорожно. Это был мой муж, мой отец, все тунеядцы, которые сидели на моей шее — и он был в моей власти. Я чувствовала, как он дрожит подо мной, как его сердце колотится о моё бедро. Это был мой первый глоток власти — и он был опьяняющим. Когда мы стаскивали с них штаны, я видела их стыд. Не просто смущение — а глубокий, детский, парализующий ужас. Руки у них были связаны сзади и они не могли даже ими прикрыться. Его член был маленьким, втянутым, жалким — спрятанным в жировую подушку лобка. Я схватила его — тёплый, влажный от страха — и дернула вниз. Он взвыл, и этот звук — высокий, жалобный, женоподобный — был первой нотой моей симфонии. Я смеялась. Громко, от души, так, как не смеялась с детства. Это был смех власти. Мы обвязали их за члены и таскали за собой по деревне. Их ноги путались в спущенных штанах, но падать им не давали - еще оторвется. Мы не опустимся до членовредительства. Но они об этом знать не должны. А потом — порка. Моя любимая часть. Я взяла прут толще всех — толстый, с корой, гибкий. Жирный лежал на бревне, его задница была огромной, белой, беззащитной. Мягкие полушария, покрытые редкими волосами, дрожали в воздухе. Я размахнулась и ударила. Звук! Этот звук — хлёст по мягкой плоти, вскрик, судорога — я чувствовала его всем телом. Жирная плоть провалилась под ударом, потом отскочила, оставив ярко-красную полосу. Между ног стало горячо, влажно, пульсирующе. Но это был только начальный аккорд. Я била его раз за разом. С каждым разом все сильнее. После каждого удара я слушала его крик — высокий, пронзительный, совсем не мужской. Это была музыка. Не метафора — я буквально слышала мелодию в его воплях: сначала низкое «ой», потом подъём к «ай», потом взвизг на высокой ноте. Я хотела слышать её снова и снова. Я целилась в разные места — то в центр ягодицы, то в стык с бедром, то по крестцу — чтобы менять тональность, чтобы получать разные ноты. После десятого удара я почувствовала первые признаки — напряжение, растущее где-то в корне, в матке. После двадцатого я уже дышала ртом, сжимала бёдра, чтобы усилить трение. Его задница преображалась на моих глазах. Белая, мягкая, жирная — она краснела, распухала, покрывалась полосами. Жир дрожал от каждого удара, волны расходились по плоти, как по воде. Это было прекрасно — видеть, как мужское тело, привыкшее к комфорту, к сиденью в офисе, превращается в подбитое, покрасневшее, униженное мясо. Когда он начал кричать по-настоящему — не материться, а выть, как щенок, — я почувствовала приближение. Я била сильнее, целясь в самые болезненные места, и каждый его крик отзывался в моём теле всплеском тепла. Это был диалог — я наносила боль, он отвечал звуком, и этот звук возбуждал меня. Я кончила на тридцатом ударе. Оргазм был не таким, как с мужем — не теплотой, не расслаблением, а взрывом, бурей, землетрясением. Я закричала вместе с ним, била ещё, пока дрожь не прошла, пока ноги не ослабли. Я чувствовала, как влагалище сжимается в спазмах, как влага льётся по бёдрам. Я оглянулась — Марья стояла, прислонившись к забору, бёдра её сжимались, лицо было расплывшееся от блаженства. Она тоже кончила, просто глядя. Алена тёрлась промежностью о угол плетня, её глаза были закрыты, она стонала в такт крикам. Тридцать женщин. И почти все — в экстазе. Но у меня был ещё один инструмент — спортивный. И я хотела сыграть на нём другую мелодию. Его задница была другой — не мягкой и белой, а упругой, загорелой, с рельефными мышцами. Когда я ударила первый раз, прут отскочил иначе — не вляпался в жир, а ударил по плотной мышечной массе. Звук был глуше, тяжелее. А крик — низкий, сдержанный, мужской. Это раздражало меня. Я хотела сломать его сдержанность, его гордость. Я била сильнее, чем жирного, целясь в крестец, в ягодичную борозду, в места, где нервы близко к коже. Я хотела, чтобы он выл как первый. И он сломался. После пятнадцатого удара его низкий голос сорвался, стал высоким, жалобным. Это была другая мелодия — не визг щенка, а скрежет сломанной воли. И она была прекрасна. Я кончила снова, когда он начал умолять. Не материться — умолять. Его спортивное тело, его мышцы, его гордость — всё это было ничто перед моей волей. Но самое прекрасное было потом. Когда мы подвели его к шесту. Я видела, как он смотрел на острие — долгое, толстое, смертельное. И я видела, как он смотрел на меня. Впервые за этот день в его глазах не было презрения, не было страха перед толпой. Был страх передо мной. Лично передо мной. Он понял, что это я решаю — жить ему или умереть, цел ли он или изуродован навсегда. Конечно, мы бы этого не сделали. Негласный закон - калечить нельзя. Но он об этом не знал. Когда он согласился, когда его голос дрогнул, когда он сказал «я сделаю» — я почувствовала, что власть достигла апогея. Он боялся меня больше, чем смерти. Я была его богом. Я кончила в третий раз, когда он входил в жирного. Не касаясь себя — просто от вида, от звуков, от ощущения абсолютного контроля. Вечером мы напоили их водкой и отправили прочь. Они уехали, а мы пошли мыть лица, снимать венки. Завтра я снова буду Матреной — крепкой, молчаливой, запряжённой в работу. Но я буду знать. Я буду помнить, как два мужчины — один жирный и белый, другой спортивный и загорелый — выли под моими ударами. Как их задницы краснели и распухали. Как они боялись меня. И эта память будет греть меня целый год, до следующего дня охоты.