Порка в деревне

Пепел барской власти Пролог: Как это начиналось Год назад. Сад усадьбы. Первая игра была простой. Анне было девятнадцать, Катерине — восемнадцать. Они сидели на скамейке, попивали лимонад, и им было скучно. — Смотри, — Анна кивнула на проходившую мимо дворовую девку. — Настя. Она мне не поклонилась. — Не поклонилась? — Катерина округлила глаза. — Не заметила меня. Смотрит в землю, как будто я — воздух. Анна поднялась, подошла к девке. Настя замерла, понимая, что провинилась, но не зная в чём. — Ты гордая, да? — тихо спросила Анна. — Нет, барышня, я... Пощёчина пришлась резко, открытой ладонью. Звук — хлёст! — разнёсся по саду. Настя пошатнулась, прижала руку к щеке. — В следующий раз — поклонишься, — сказала Анна, возвращаясь к сестре. Катерина захихикала, прикрывая рот. Это было весело. Это было власть. Девять месяцев назад. Гардеробная. Фекла прислуживала при переодевании. Она зацепилась за пуговицу, задержала на минуту. — Ты тормошишь меня нарочно, — сказала Анна, поворачиваясь. — Простите, барышня, я... Анна схватила её за волосы. Не сильно — сначала. Просто потянула, чтобы показать, кто здесь хозяин. Фекла вскрикнула, упала на колени. — Больно? — Анна наклонилась, смотря в её испуганные глаза. — Больно не будет, если слушаться. Она повела Феклу так по комнате — на четвереньках, тащась за волосами. Катерина, зашедшая позже, аплодировала: — Как лошадка! Тц-ц-ц! Шесть месяцев назад. Кабинет барина. Они открыли дверь, не стуча. Отец сидел за столом, перебирал бумаги. — Папа, — Анна вошла первая, голос дрожал от возмущения. — Дворовые совсем распустились. Настя — та самая, что мне не кланялась — сегодня разлила мне суп на платье. Нарочно! — И мне, — подхватила Катерина. — Она смотрит на нас свысока. Как будто мы... мы не её госпожи! Барин Воронцов вздохнул. Он был суровым человеком, верил в порядок. — Привести её? — И наказать, — тихо сказала Анна. — Чтобы другим неповадно было. Настю привели. Она отрицала вину, плакала, но барин не слушал. Он приказал. — В конюшню. Скамью приготовить. Сёстры пошли следом. Они не должны были присутствовать — это было неприлично. Но отец разрешил: — Пусть видят, что бывает за неповиновение. Конюшня пахла сеном и смолой. Скамья стояла посреди — грубая, деревянная, с выемками для рук и ног. Настю раздели догола при них. Она пыталась прикрыться, но работники развели её руки. — Привязывайте, — приказал барин. Они смотрели. Анна и Катерина — с вперёвшимися глазами, с блеском во взгляде. Настю положили на скамью, лицом вниз. Ягодицы — белые, крестьянские, сильные — вздымались вверх. Розги свистнули. Первый удар — и Настя вздрогнула всем телом. Второй — вскрикнула. Третий — заплакала. Анна чувствовала странное тепло внизу живота. Она смотрела, как розги оставляют красные следы на белой коже, и её дыхание участилось. Катерина держала её за руку, сжимала всё сильнее с каждым ударом. — Двадцать, — закончил барин. Настя лежала, тяжело дыша, ягодицы покрытые рубцами. Сёстры вышли молча. В коридоре Анна остановилась, прижала руку к груди: — Катенька... это было... прекрасно. — Да, — прошептала младшая. — Можно ещё? Четыре месяца назад. Новые игры. Теперь они не ждали поводов. Они их придумывали. Дуня — высокая, смуглая — "не так" подала зеркало. Фекла "криво" заправила постель. Каждый раз — жалоба отцу, каждый раз — конюшня, скамья, розги. Но сёстрам этого было мало. Они хотели ближе, хотели участвовать. Однажды, когда Дуню привязали, Анна подошла сама. Она взяла розгу из рук работника. — Я? — спросила она отца. — Разрешаю, — кивнул он. Первый удар, нанесённый ею самой, вызвал странный восторг. Дуня взвизгнула, и Анна почувствовала власть полной, безраздельной. Она била сама — десять ударов, двадцать. Рука болела, но она не останавливалась. Катерина тем временем подошла сбоку. Она задрала юбку Дунееще выше — не до конца, но достаточно, чтобы Дуня взвизгнула от стыда ещё громче. — Смотри, сестра, — хихикнула Катерина. — Какая она красная там! Три месяца назад. Сад. Они нашли новое развлечение. Крапива росла за оградой — высокая, жгучая. Девку (какую-то, имя уже не важно) поймали на "ошибке". Привели в сад, за усадьбой, где деревья прятали от глаз. — Подними руки, — приказала Анна. Та не понимая , подняла . Анна задрала ей юбки , и верхнюю и нижнюю . и связала ей юбки вместе с руками над головой. Девка пробовала сопротивляться , но ей пригрозили конюшней за неповиновение Девка стояла дрожа, обнаженная снизу, ничего не видя, и не ведая что с ней собирались сделать. — Беги, — сказала Катерина. — А мы — догоним. Она щёлкнула крапивой по воздуху. Девка взвизгнула и побежала, спотыкаясь, падая. Сёстры гнались, хохоча, щёлкая крапивой по ногам, по спине, по... — По попке! — кричала Катерина, целясь. — И по письке ! — добавляла Анна, щёлкая между ног. Девка ревела, бежала, но они догоняли. Крапива оставляла красные полосы, волоски впивались в кожу, в нежные места. Когда они устали, девка лежала на траве, вся красная, истекая слезами. — Такое ни с чем не сравнить — сказала Анна, отряхивая руки. Два месяца назад. Идея Катерины. Младшая долго думала. Она хотела что-то особенное, что-то своё. Они поймали очередную девку — ту же Настю, что не кланялась. Привели в сад, связали руки, подол на голову. — Подожди, — сказала Катерина. — У меня есть идея. Она принесла мёд. Не просто так — она читала в отцовской библиотеке про древних греков, про муравьев. — Ложись, — приказала она Насте. Та легла, дрожа. Катерина развела её ноги — грубо, как доктор или палач. Она намазала мёд — туда, в самые нежные места. Настя взвизгнула, пытаясь сжаться, но Катерина сильнее развела её. — А теперь, — младшая улыбнулась, — прогулка. Они потащили её к муравейнику. Тот самый, большой, за сараем. Посадили на него — прямо на колени, на руки, на... Настя взвизгнула так, что Анна вздрогнула. Муравьи заползли мгновенно — к мёду, к теплу, к нежной коже. Они кусали, ползали внутрь, вызывая невыносимый зуд и жжение. — Смотри, сестра, — Катерина сияла. — Как она прыгает! Настя прыгала, билась, но они держали её. Час. Может, два. Пока она не потеряла сознание. — Ты гений, — сказала Анна, обнимая сестру. Месяц назад. Последняя жертва. Варька. Худая, болезненная. Она разлила молоко. В конюшне всё было по-старому — скамья, розги, отец. Но теперь сёстры знали, что будет после. Варьку привязали. Сёстры сами раздели её, сами задрали подол. Они смотрели, как розги вспыхивают на её худых ягодицах, и смеялись. — Ещё! — кричала Катерина. — Сильнее! Варька потеряла сознание на тридцатом ударе. Они разбудили её водой и продолжили. Она умерла через два дня. Сёстры не пошли на похороны. Они планировали новые игры. Но Настя, Фекла, Дуня — все помнили. И ждали. Глава первая: Чулан Тьма чулана пахла пылью и нафталином. Старшая, Анна, прижимала ладонь ко рту младшей, Катерины, глуша её рыдания. За дверью — топот сапог, крики, запах дыма. Усадьба горела, и вместе с ней сгорала их прежняя жизнь. — Тихо, Катенька, — шептала Анна, сама дрожа всем телом. — Они пройдут мимо... Но не прошли. Дверь выбили с размаху, и свет факелов ослепил сестёр. Мужики — те самые, которых они вчера ещё приказывали подметать двор, — стояли в проёме с вилами. — Нашли крысок, — фыркнул кузнец Мирон. Анна попыталась выпрямиться: — Вы что творите?! Я — дочь вашего барина! — Барин ваш на вилах валяется, — прошипел кто-то. — А вы, барышни, теперь никто. Руки схватили сестёр. Их выволокли в комнату, где ещё утром пили чай с вареньем. Теперь там стояла скамья — та самая, к которой привязывали дворовых девок для порки. За ней стояли другие. Дворовые девки — Настя, Фекла, Дуня. В их руках — розги, свежие, гибкие, сорванные с берёз. — Что с ними делать будем? — спросил Мирон. Настя шагнула вперёд: — Отдайте нам. Они нам многое задолжали. Глава вторая: Раздевание Анна почувствовала, как её толкнули вперёд. Она упала на пол. Рядом плюхнулась Катерина. Двери захлопнулись. В комнате остались только они — две бывшие барыни, и девки — бывшие рабыни. — А ну, снимайте панталоны, суки, — приказала Настя. Анна прижалась спиной к стене. Её сердце колотилось так, что, казалось, ребра трещат. — Вы не посмеете! — попыталась она крикнуть, но голос вышел хриплым. — Твой отец на вилах, — перебила Фекла, наклоняясь к ней. — А ты — ничто. Снимай платье, Аннушка. Или мы снимем сами. Будет хуже. Катерина схватилась за горловину своего платья — дорогого, французского шёлка. Она смотрела на девок широкими, полными ужаса глазами. — Пожалуйста... — прошептала она. — Я ничего не делала... — Заткнись, — Настя ударила её по лицу. — Ты смеялась, когда я ползала на коленях за твоей туфлей. Помнишь? Катерина помнила. Она кивнула, и по щеке покатилась слеза. Девки не торопились. Они наслаждались моментом. Их грубые, мозолистые руки коснулись дорогих тканей. — Стоило оно того? — прошептала Дуня, разрывая кружевной воротник Анны. — Ваше платьице? Ткань раздавалась с противным звуком. Анна чувствовала, как руки девок скользят по её телу — изучающе, словно оценивая товар. — Какое бельё... — удивилась Фекла, вытаскивая край кембрика. — Смотрите, девки, французское! Они сорвали с Анны остатки платья. Она стояла в одном белье — тонком, вышитом, стоящем больше, чем годовой заработок всех девок вместе взятых. Бюстгальтер разорвали. Грудь Анны — небольшая, упругая, с розовыми сосками — предстала перед ними. Анна чувствовала, как соски сжимаются от стыда и холода, как кожа покрывается мурашками. — А теперь — самое интересное, — Настя подошла к Катерине. Младшая сопротивлялась сильнее. Она цеплялась за своё платье, пыталась уползти, но девки схватили её за ноги и потащили на середину комнаты. Они разложили её на полу, как куклу, и начали методично раздевать. — Не... не надо... — хныкала Катерина, когда снимали с неё туфли, чулки, подвязки. — Боишься? — Дуня наклонилась к её уху. — А Варька боялась? Помнишь Варьку? Худую, болезненную? Она умерла вчера, после того как твой отец приказал её сечь. Умерла, Катенька. А ты смеялась. Катерина замерла. Она помнила Варьку — тихую, серую девчонку. Она помнила, как смотрела, как Варьку ведут в конюшню. Как смеялась, когда услышала вопли... Панталоны с Катерины стащили последними. Она лежала на полу, совершенно обнажённая, сжимая ноги. Её тело было моложе Анны — ещё не полностью сформировавшееся, с нежной, почти детской кожей, с маленькими розовыми сосками и едва заметным пушком на лобке. Анну тоже раздели догола. Она стояла, прислонившись к стене, пытаясь сохранить остатки достоинства, но её трясло так, что зубы стучали. Её тело было зрелее — с широкими бёдрами, полными грудями, пышными ягодицами. Теперь это тело принадлежало им. Глава третья: Порка старшей — На скамью, — приказала Настя. Анна смотрела на скамью с ужасом. Сколько раз она сама сидела на мягком кресле и смотрела, как сюда привязывают девок? Сколько раз наслаждалась видом обнажённых задниц, предназначенных для наказания? Теперь очередь её. Мужики заглянули в комнату — проверить, не сбежали ли пленницы. Увидев обнажённых дочерей барина, они захихикали, но Настя прогнала их: — Своё время получите. Сейчас — наше. — Старшая первая, — решила Настя. — Аннушка, подходи. Анна не двигалась. Её ноги не слушались. Фекла и Дуня подошли с двух сторон, схватили её за руки и потащили к скамье. Анна сопротивлялась, но её хватили за волосы — так же, как она когда-то хватала девок, — и прижали лицом к грубому дереву. Она чувствовала запах — запах пота, страха, старой крови. Это была скамья, на которой погибла Варька. — Привязывайте, — скомандовала Настя. Верёвки были грубыми,жесткими. Они впивались в запястья Анны, когда её растягивали по скамье. Она лежала на животе, руки вытянуты вперёд и привязаны к передним ножкам, ноги раздвинуты и привязаны к задним. Поза была унизительной — ягодицы приподняты, всё скрытое теперь было открыто для взглядов. Анна чувствовала, как холодный воздух касается её нагих ягодиц, её лобка, её ануса. — Какая белая, — прошептала Фекла. — Какая гладкая... — Будет не белая, — отозвалась Настя, подходя с розгами. Розги были свежими, гибкими, с длинными прутьями. Настя провела ими по своей ладони, тестируя упругость. Потом подошла к Анне сбоку. — Нравится тут лежать, барыня? Анна повернула голову. Её лицо было мокрым от слёз и слюны, волосы прилипли к щекам. — Пожалуйста... — прохрипела она. — Я больше не буду... пощадите ... — Поздно, — сказала Настя. И замахнулась. Первый удар пришёлся точно по центру левой ягодицы. Звук был глухим, шлепающим — хлясь! — и сразу же раздался пронзительный крик Анны. Она вздулась на скамье, пытаясь вырвать руки из петель, но верёвки только впились глубже. Боль была невыносимой. Не такой, какую она представляла, наблюдая за поркой девок. Это была горящая, режущая боль, проникающая глубоко в мышцы. Анна почувствовала, как на месте удара вспыхнул огонь, распространяющийся по всей ягодице. — Один, — хладнокровно посчитала Настя. Второй удар — на правую ягодицу. Симметрично, профессионально. Хлясь! Анна взвизгнула. Она не знала, что может так кричать. Её голос ломался, переходил в хриплый визг. Она билась на скамье, трясла головой, и волосы летели в разные стороны. — Два. Третий удар — снова слева, но ниже, почти на стык бедра. Хлясь! Анна почувствовала, как её тело реагирует на боль совершенно предательски. Между ног начало пульсировать что-то тёплое, влажное. Стыд смешался с болью, и Анна закричала ещё громче — уже от унижения. — Три. Девки стояли вокруг, и их лица залились странным румянцем. Они смотрели, как белая кожа барыни покрывается красными полосами, как ягодицы сжимаются и разжимаются в беспомощных конвульсиях. — Какая жопа у нее нежная … Смотрите, какая красная становится, — прошептала Дуня. — Ещё краснее будет, — ответила Настя. Четвёртый, пятый, шестой удары... Анна потеряла счёт. Она существовала только в потоке боли, каждый удар которой заставлял её тело содрогаться всем объёмом. Её ягодицы горели, кожа натянулась до предела. — Десять, — объявила Настя, делая паузу. Анна повисла на верёвках, тяжело дыша. Её спина покрылась потом, волосы слиплись, лицо было искажено в гримасе боли. Ягодицы — два алых, вспухших полушария, испещрённых темно-красными полосами. — Продолжим? — спросила Настя у других девок. — Продолжим, — хором ответили они. Одиннадцатый удар пришёлся с особой жестокостью — Настя замахнулась изо всех сил. Розга свистнула в воздухе и хлестнула по уже израненным ягодицам. Анна вскрикнула так, что сорвала голос. Её тело выгнулось дугой, и тут она потеряла контроль. Моча хлынула из неё, брызнула на скамью, на пол. Анна заплакала истерически — она, барыня, воспитанная в строгости и чистоплотности, обмочилась как маленькое дитя. — О, смотрите! — захихикала Фекла. — Барыня описалась! — Гадюка барская, — прошипела Настя сквозь зубы. — И это обделалась, как та щенка. Анна лежала в собственной моче, рыдая. Её ягодицы горели огнём. Но порка продолжалась. Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый удары... Анна перестала кричать — у неё не было голоса. Она только хрипела, трясла головой, билась в конвульсиях. Ягодицы превратились в сплошное красное месиво, кожа в некоторых местах лопалась, сочась кровью. — Двадцать, — наконец сказала Настя, опуская розги. Анна повисла без сил. Она едва дышала, её тело покрывалось испариной, волосы были мокрыми. Она не могла пошевелиться — каждое движение отзывалось адской болью в заднице. — Следующая, — объявила Настя, поворачиваясь к Катерине. Глава четвёртая: Порка младшей Катерина смотрела на всё это в ужасе. Она видела, что сделали с сестрой, видела обмоченную скамью, кровь, сопли. Она знала, что сейчас то же самое ждёт и её. — Нет... — выдохнула она, ползая к углу. Но девки уже подошли. Они схватили её — тонкую, лёгкую, как пушинку — и потащили к скамье. Катерина билась, царапалась, кусалась, но её легко уложили на место старшей сестры. Анна, всё ещё привязанная, смотрела на неё заплывшими глазами: — Катенька... прости... Катерину развернули лицом к сестре. Она лежала на животе, щека прижата к мокрой от мочи Анны скамье, и чувствовала запах — запах страха, боли, поражения. — Привязывайте, — скомандовала Настя. Катерина была легче Анны, её тело было более хрупким. Когда её растянули, суставы запели, и она взвизгнула от боли в плечах. — Пожалуйста, — всхлипнула она, оборачиваясь к Насте. — Я буду хорошей... я буду служить вам... только не бейте... Настя подошла и провела рукой по её спине. Прикосновение было почти нежным, но Катерина вздрогнула. — Ты помнишь, как ты меня била? — тихо спросила Настя. — По щекам? За то, что я медленно подавала тебе зеркальце? Катерина помнила. Она кивнула, и слёзы потекли по её щекам. — Я... я была глупой... — Ты была злой, — поправила Настя. — И теперь ты заплатишь. Она взяла свежие розги — те, которыми только что секли Анну, — и подошла к скамье. Первый удар Катерина встретила криком, от которого у самой Насти зазвенело в ушах. Крик был детским, пронзительным, полным невинного ужаса. Тело младшей сестры содрогнулось всем объёмом. — Один. Второй удар — и Катерина уже ревела, била ногами по скамье, пыталась вырвать руки. Её ягодицы — нежные, белые, с едва заметным загаром от прогулок по саду — вспыхнули красными полосами. — Два. Настя била медленно, methodically. Она хотела, чтобы Катерина почувствовала каждый удар, чтобы боль проникла глубоко, запечатлелась в памяти навсегда. Третий, четвёртый, пятый... Катерина теряла связь с реальностью. Она существовала только в точке удара, в вспышке боли, которая заставляла её тело содрогаться. Она молилась — впервые в жизни искренне молилась — о пощаде, о смерти, о чём угодно, только чтобы это прекратилось. — Пять, — объявила Настя, делая паузу. Она подошла к голове Катерины, наклонилась: — Ты обмочилась ещё до порки, гадина. Чувствую запах. Это было правдой — от страха Катерина описалась ещё на полу, ещё когда её тащили к скамье. Теперь она лежала в собственной моче, чувствуя влагу между ног, смешанную со стыдом и унижением. — Продолжим, — сказала Настя. Шестой удар пришёлся особенно сильно — Настя целилась в уже существующий след, усиливая боль. Катерина взвизгнула и потеряла сознание. — Очнулась, — холодно сказала Настя, когда девки облили Катерину водой из ведра. Холодная вода заставила младшую сестру прийти в себя. Она закашлялась, замычала, и тут снова удар... Седьмой, восьмой, девятый, десятый... Катерина кричала без остановки. Её голос был пронзительным, диким, почти нечеловеческим. Ягодицы превратились в сплошное красное поле, пересечённое багровыми рубцами. Кожа лопалась, кровь смешивалась с остатками мочи. — Достаточно, — сказала наконец Настя, опуская розги. — Пока достаточно. Катерина лежала, тяжело дыша, издавая лишь слабые хныкающие звуки. Её тело было покрыто потом, волосы — мокрые и спутанные. Она не могла пошевелиться, не могла говорить — только лежать и чувствовать, как пульсирует боль в заднице. Анна, всё ещё привязанная рядом, смотрела на сестру с безумной смесью жалости и облегчения. Девки стояли, тяжело дыша. Их лица были раскрасневшимися, глаза блестели странным огнём — огнём власти, мести и чего-то ещё, более тёмного. — Теперь, — сказала Настя, обращаясь к обеим сёстрам, — вы наши. И мы ещё не закончили. Глава пятая: Скачки Анну и Катерину развязали со скамьи, но не для того, чтобы отпустить. Девушек вывели во двор и повели за усадьбу. Мужиков отогнали. — Встать на четвереньки, — приказала Настя, разминая запястья после долгой порки. — Обе. Анна попыталась сопротивляться, но её толкнули, и она упала на колени. Боль в ягодицах была невыносимой — каждое прикосновение пола отзывалось адским жжением. Она опустилась на ладони, чувствуя, как растянутые мышцы ноют. Катерина рухнула рядом. Она едва держалась на руках, дрожа всем телом. — Слушайте внимательно, — Настя прошла перед ними, как генерал перед солдатами. — Вы будете бежать на четвереньках до старого дуба у ворот. Пятьдесят метров. Кто первый — получит приз. Кто последний... Она улыбнулась: — Последний получит наказание. — Мы не можем... — прохрипела Анна. — Сможете, — отрезала Настя. — Дуня, Фекла — приготовьте крапиву. Чтоб бегали резвее, как ушами хлопают. Девки подошли с пучками крапивы. Свежей, зелёной, с жгучими волосками на листьях. — Нет... нет, пожалуйста... — прохрипела Анна. — Держите их, — скомандовала Настя. Девки схватили сестёр за руки, подняли их задницы выше. Анна и Катерина бились, но беспомощно. — Старшая — это тебе, — сказала Настя, подходя к Анне с пучком крапивы. Она развела ягодицы Анны руками — грубо, без церемоний, открывая всё скрытое. Анна взвизгнула от унижения, но тут же визг перешёл в дикий вопль. Настя засунула крапиву ей в задницу. Жжение было мгновенным и невыносимым. Крапивные волоски впились в нежную слизистую, вызывая огонь, распространяющийся внутри. Анна задралась, пытаясь вытрясти крапиву, но Настя глубже вогнала пучок. — Беги, барыня, — прошептала она ей на ухо. — Беги быстрее, пока она не разожглась там окончательно. Катерине досталось то же самое. Дуня, смеясь, засовывала крапиву в младшую сестру: — Как тебе, Катенька? Помнишь, как ты заставляла меня тереть твои ноги льдом? А это — горячее! Катерина визжала, изгибаясь. Внутри неё пылал огонь. — А теперь — на старт, — объявила Настя. — Девки, берите прутья! Крестьянки вооружились длинными гибкими прутьями. — Готовы? Анна смотрела вперёд, к двери. Пятьдесят метров. Пятьдесят метров ада. — Поехали! Первый удар прутом пришёлся по ягодицам Анны, и она рванулась вперёд. Катерина, получив удар рядом, тоже поползла. Они бежали на четвереньках по полу усадьбы, а за ними — девки с прутьями. Каждые несколько метров — удар, подгоняющий их быстрее. Крапива внутри жгла невыносимо. Анна бежала впереди. Её ягодицы, уже израненные розгами, теперь покрывались новыми следами от прутьев. Она чувствовала, как мужики смотрят на неё — на её трясущиеся груди, на её открытый лобок, на извивающуюся задницу. Катерина отставала. Она была слабее, моложе, её тело не выдерживало. — Быстрее, сука! — кричала Дуня. Дуб был близко. Анна напрягла последние силы. Она коснулась дуба первой. — Победительница! — объявила Настя, подбегая. Анна рухнула на бок, вытаскивая из себя крапиву. Она выглядела ужасно — вся в поту, соплях, следовала по полу мокрый след. Катерина добралась через несколько секунд. Она просто упала носом в землю. — А эта, — Настя ткнула прутом в Катерину, — наша. Девкам останется. Глава шестая: Приз и наказание Анну подняли. Она едва стояла на ногах — ноги подкашивались, ягодицы горели огнём. Ее отвели к мужикам . — Ну, Мирон, — Настя отступила, скрестив руки на груди. — Барыню тебе дарю. Что хошь с ней делай — мы не глядим. Мужики подошли. Их было пятеро — кузнец Мирон, пастух Степан, два работника с полей и старый Ванько-садовник. — Нет... — прохрипела она. — Нет, я не хочу... — А кто спрашивает? — Мирон схватил её за волосы и потянул к себе. Они окружили её. Грубые руки — мозолистые, пахнущие потом и землёй — легли на её тело. Они щупали её, как товар на базаре — сжимали грудь, раздвигали ноги, проводили пальцами по израненным ягодицам. — Какая барыня, — прошептал Степан, просовывая пальцы между её ног. Анна замерла. Она чувствовала, как пальцы проникают в неё — сначала один, потом два, потом три. Она чувствовала, как они двигаются внутри, исследуя её. — Поставьте её раком, — скомандовал Мирон. Её поставили на четвереньки. Лицо прижали к полу — к грязному, пыльному полу усадьбы. Руки вытянули вперёд, ноги раздвинули. Первым вошёл Мирон. Он вошёл грубо, без подготовки, и Анна вскрикнула — от боли, от унижения. Он трахал её быстро, жёстко, хватая за волосы и прижимая лицо к полу. Мирон кончил в неё первым — грубо, глубоко, заполняя её внутренности тёплой жидкостью. Он вышел из неё с хлюпающим звуком, и Анна почувствовала, как его сперма вытекает из неё, стекает по внутренней стороне бёдер. — Перерыв на смену караула, — рассмеялся он, хлопая её по заднице. Но Степан не торопился занимать его место. Он обошёл Анну кругом, разглядывая её. Потом остановился у её задницы, развёл ягодицы пальцами. — А я слышал, — протянул он, наслаждаясь видом сжатого отверстия, — баре любят и маленькую трахать. Что скажешь, барыня? Любишь? Анна, прижатая лицом к полу, замычала что-то невнятное — протест, мольбу, отрицание. — Не слышу ответа. Значит, любишь. Он подошёл к её лицу, схватил за волосы, поднял голову. Анна увидела его член — твёрдый, покрытый венами, пахнущий потом и мочой. Он плюнул ей на лицо, потом снова опустил её голову на пол. — Смазать надо, — сказал он кому-то из работяг. Она почувствовала, как к ней подошли другие. Кто-то снова развёл её ягодицы, кто-то плюнул прямо в анус — тёплая слюна стекала по складкам. Потом добавили сперму — Мирона или кого-то другого, холодную, липкую, вытекавшую из неё же самой. Они смешивали её с слюной, втирали пальцами, расширяя отверстие, готовя его. — Готово, — доложил кто-то. Степан встал на колени позади неё. Анна почувствовала, как его член касается её ануса — сначала осторожно, потом настойчиво, требовательно. Она напряглась, сжала мышцы, пытаясь не пустить его. — Расслабься, сука, — прошипел Степан, хватая её за бёдра. — Будет больно. Он толкнул. Боль была совершенно иной — не такой, как впереди. Она была режущей, растягивающей, будто её режут изнутри. Анна взвизгнула — пронзительно, дико, срывая голос. Она билась, пыталась уползти, но руки Мирона держали её за запястья, прижимая к полу. Степан вошёл глубоко, одним толчком, не щадя. Анна почувствовала, как её разрывают изнутри, как толстый член заполняет её кишечник, давит на стенки. Она кричала, но тут кто-то встал перед ней на колени. Это был пастух — молодой, с чёрной щетиной на лице. Он схватил её за волосы, поднял голову, и она увидела его член, нависший над её лицом. — Открывай, барыня, — сказал он. Она не послушалась — сжала зубы. Он ударил её по щеке, схватил за нос, заставил открыть рот. И тут же вошёл. Теперь она была заполнена с двух сторон. Степан трахал её в зад, грубо, ритмично, каждый толчок отзывался в её животе. Пастух двигался вперёд-назад в её рту, упираясь в горло, заставляя её давиться. Она чувствовала их обоих — спереди и сзади, — чувствовала, как они двигаются в такт. — Ох, и жирно тебе, барыня ! — захохотал Мирон, потирая бока. — С двух сторон-то! Анна не могла дышать — рот был занят, а от толчков Степана выбивался воздух. Она захлёбывалась, её глаза закатывались, слюна текла из рта на пол. Она слышала хлюпающие звуки — спереди и сзади, — чувствовала запах пота и секса. Степан кончил первым — он вышел почти полностью, потом с силой вошёл глубоко, и она почувствовала, как горячая струя заполняет её кишечник. Он застонал, несколько раз дернулся. — Твоя очередь, — сказал он пастуху. Но прежде чем тот успел кончить в её рот, Степан вышел из неё полностью. Анна почувствовала, как из неё вытекает сперма, смешанная с кровью. — Стой, — сказал Степан пастуху. Он обошёл Анну, встал перед её лицом. Его член был ужасен — покрытый коричневой слизью, смесью спермы, крови и её собственных испражнений, вонючий, мокрый. — Вылизывай, — приказал он. — Чисти, сука. Анна замерла. Она не могла. — Не хочешь? — Степан схватил её за волосы, приподнял голову. — Я сказал — вылизывай! Он ударил её по лицу, и она открыла рот. Он вошёл в неё снова, но теперь она чувствовала вкус — горький, тошнотворный, смесь всего самого грязного. Она захлёбывалась, давилась, но он держал её голову, двигая бёдрами, заставляя её облизывать его член, сосать его, чистить своим языком. — Вот так, — прохрипел он, закрывая глаза. — Хорошая девочка. Вот так... Он кончил в её рот — горькую, тёплую массу, которую она вынуждена была проглотить, давясь и кашляя. Когда он вышел, она повалилась на бок, тряслась всем телом, рыгала, плакала. Пастух, так и не кончивший, схватил её за волосы и потащил в сторону: — Моя очередь. У меня ещё много времени... А тем временем над Катериной работали девки. Глава седьмая: Муравейник Катерину связали. Её руки вытянули за спиной, ноги согнули и привязали к рукам — поза "лебедь", открывающая все интимные места. — Намазать, — приказала Настя. Девки принесли мёд — густой, тёмный. Они намазали им лобок Катерины, её половые губы, её анус. Они втирали мёд пальцами, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. — А теперь — к муравейнику, — сказала Настя. Их усадьба стояла на краю леса, и неподалёку был большой муравейник — старый, высокий, кишащий рыжими лесными муравьями. Туда и отнесли Катерину. Они посадили её прямо на муравейник. Её задняя часть — намазанная мёдом, с израненными ягодицами — касалась кипящей массы насекомых. Эффект был мгновенным. Муравьи заползли на неё тысячами. Они ползли по её ногам, по животу, по груди, но особенно — они устремились к мёду. Они заползли в её влагалище, в анус, они кусали нежную слизистую, они жгли кислотой, они ползали внутри неё. Катерина взвизгнула. Это был звук полного, абсолютного ужаса. Она билась, но верёвки держали. Она пыталась сжать ноги, но не могла. Они заползали внутрь, вызывая невыносимый зуд и жжение. Они кусали клитор, ползали по внутренним стенкам влагалища. Они заполняли её задницу, вызывая ощущение, что она вот-вот лопнет от их движения. Катерина кричала всю ночь. Её вопли неслись по усадьбе, по лесу. Она кричала, пока не сорвала голос. Потом она просто мычала, билась, теребила верёвки. Анна, очнувшаяся в комнате, слышала эти звуки. Она лежала на полу, покрытая спермой, с распухшим телом, и плакала. Эпилог: Пепел Утром мужики собрались уходить. Они знали — власти пришлют солдат, нужно бежать в лес. — Глянь-ка, Мирон, — Степан плюнул мимо. — Дурка совсем. Глаза-то какие — стеклянные. — Поди оставь, — фыркнул Мирон, но всё же пнул её сапогом в бок. — На волках сгнёт, если не муравьи съедят. Пошли, пока солдаты не наскочили. Старшую — Анну — они взяли с собой. Она могла ходить с трудом, но они повели её на верёвке, как скотину. Она шла, согнувшись, с распухшим животом — они использовали её всю ночь. Младшую — Катерину — нашли на рассвете. Она всё ещё сидела на муравейнике, но уже не двигалась. Глаза были широко открыты, смотрели в небо. Она улыбалась — тихой, безумной улыбкой. Они ушли в лес. Анна шла последней, привязанная к поясу Мирона. Она оглядывалась на усадьбу — горящую, разрушенную, на сестру — сидящую на муравейнике с безумной улыбкой. Потом лес скрыл их. Катерина осталась одна. Она сидела на муравейнике, качалась вперёд-назад, напевая что-то невнятное. Муравьи продолжали ползать по ней, но она улыбалась. Она была свободна.