Воскресные завтраки

Достоевский, устало развалившийся на диванчике в комнате, по сотому кругу перечитывает сборник рассказов Чехова, подперев голову рукой; но, по ощущениям, он прямо сейчас уснёт. Кидает взгляд на часы — начало восьмого. Утро. Встать бы, по-хорошему, заварить себе чаю, но Коля вышел за свежим хлебом и булочками, которыми торгуют на углу. И без которых они не завтракают уже несколько месяцев. Кажется, если эта лавочка однажды закроется, в квартире на четвёртом этаже одной из многочисленных хрущёвок Санкт-Петербурга минимум у двоих людей начнётся депрессия. Поэтому Фёдор старательно занимает себя книгой — ну, минимум пытается. Учитывая, что он слышит, как хлопает дверь, успевает-таки задремать. Его легонько трясут за плечо, он приоткрывает глаза и смотрит в родные голубые. Николай улыбается, его светлые волосы сияют практически золотом на солнце. — Я уснул, да? — уточняет он тихо, едва улыбнувшись. Солнце светит, весна, хорошо. — Да. Опять всю ночь за нотами провёл? — притворно хмурясь, спрашивает Коля. — Всё почти готово, иди пока погрейся. Фёдор хватается за протянутую руку и поднимается. Проходит мимо кухни и садится на табуретку, наслаждаясь лучами солнца (только никому не говорите, помните: секрет). Домашние тапочки чуть слышно шаркают по паласу, когда он возвращается. Поправляет свою домашнюю белую рубашку с рюшками — любитель подобного — наблюдает за Николаем, который расставляет всё по столу: те самые булочки, масло, блинчики с вареньем, привезённые из бабушкиной деревни. — Для полного колорита не хватает только самовара, — усмехается Достоевский. А вот Гоголь вскидывает голову, оживляется — хотя куда ещё живее? — У моей бабушки есть самовар! Пылится на чердаке. Заберём этим летом?! — Как скажешь. — Фёдор улыбается чуть шире обычного. Николай вдруг смотрит на него так, словно задумал какую-то шалость. Фёдор вскидывает тёмную бровь, хотя этого особо не видно из-за отросших каре и чёлки. — Я выбираю себя — не попадаю, я выбираю его — и пропадаю! — Господь, — он прикладывает руку к сердцу, — почему каждый раз, когда ты начинаешь исполнять Меладзе, мне становится страшно? — Солнцем разбужен, — он подходит к нему и ведёт рукой по его плечу в рубашке, — и укрытый тоненьким кружевом… — Фёдор фыркает, подняв на него взгляд. — Это рюши, вообще-то. И ещё две разные песни. — Не сбивай настрой, Федь! — Я же шучу. Хватит прыгать, я голодный, Коль. — Друг за другом, наши лодки плавают кверху дном… — Сделав несколько танцевально-соблазнительных движений и вызвав этим поток смеха, он наливает им чай. В своём растянутом синем свитере в светло-серую полоску он выглядит ещё забавнее. И, едва плюхнувшись на стул, продолжает: — Я ухожу от него, не выпив чаю! Пригубив чай с ягодами, он отставляет кружку и закатывает рукава. Берёт блинчик, макая в варенье. — Ну, это уже преступление. За которым следует жестокое наказание. Николай продолжает смешивать «Небеса» и «Параллельные», пока они завтракают. Фёдор садится на кровать, окончательно разморённый весёлым пением любимого человека и чудесным завтраком. — Может, поспишь? — Гоголь наклоняет голову, заглядывая в его глаза. Фёдор кивает. — Споёшь мне? — Его легко целуют в уголок губ и кивают. — Только не Меладзе. — Ни одного из братьев? — Ни одного. — Даже Михайлова?! — Коля едва не дуется. — Если только «Свечу». — Как скажешь, Федь. Отдыхай. — Ты тоже ложись, — похлопывает по пустой половине кровати, — без тебя сон совсем дурной. Коля послушно оказывается рядом, мягко напевает мелодии, и всё на свете становится как-то до лампочки.

Где-то за воскресным завтраком, конец апреля, может, число двадцать девятое, 2008 год, Санкт-Петербург.