DOMINUS MORTIS

Целительница ночной смены Августа Сэвидж не любила палату в конце коридора на четвёртом этаже. Не потому, что там было страшно, — наоборот, тише места во всём Мунго было не сыскать. Пациент не стонал, не звал, не требовал. Он просто лежал, год за годом, и единственным звуком оставалось мерное попискивание следящих чар, отмерявших удары сердца, которое билось, хоть его хозяина — все так говорили — давно уже не было дома. Августа не любила эту палату потому, что от неё веяло безнадёжностью. Сюда заходили всё реже. Даже знаменитый крёстный пациента, мистер Блэк, в последние месяцы появлялся не чаще раза в неделю. О юноше понемногу забывали — виновато, неотвратимо, как забывают о том, чего уже не исправить. В ту ночь — сырую, осеннюю, безлунную — Августа делала обход и заглянула в палату скорее по привычке, чем по необходимости. Поправила одеяло. Сверилась с чарами. Сердце — ровное, медленное, как всегда. Дыхание — спокойное. Ничего за два года. Она уже повернулась к двери, когда попискивание сбилось. Августа замерла. Линия сердечного ритма, два года тянувшаяся ровной чередой, дрогнула и скакнула вверх. Удары участились — раз, другой, — будто спавшее сердце вдруг вспомнило, как биться по-настоящему. — Что за… — пробормотала она, вскидывая палочку. И пациент открыл глаза. Августа Сэвидж, целительница с пятнадцатилетним стажем, повидавшая и оторванные конечности, и проклятия, выворачивающие людей наизнанку, и смерть во всех её обличьях, — отступила на шаг и едва не выронила палочку. Глаза, открывшиеся на лице, два года неподвижном, не были глазами человека, очнувшегося от долгого сна. Они были зелёные — те самые знаменитые зелёные глаза, о которых писали в газетах. Но за зеленью пряталось что-то ещё. Что-то, чего там быть не должно. Тьма — не злоба, не безумие, а тьма ровная и глубокая, как вода в старом колодце. Взгляд того, кто провёл два года там, куда не заглядывал ни один живой, и принёс это место с собой. Гарри Поттер смотрел в потолок несколько долгих секунд. Потом медленно, будто заново припоминая, как это делается, повернул голову. Оглядел застывшую целительницу. — Который час, — сказал он. Голос был хриплый, не использованный два года, чужой даже самому себе. — Ч-что? — выдавила Августа. — Час который, спрашиваю. — Гарри сел в кровати — рывком, с той пугающей лёгкостью, какой не бывает у пролежавшего без движения два года; мышцы, которым полагалось одрябнуть, слушались его как ни в чём не бывало. — И год. Какой год. И не смотрите на меня, будто я восстал из гроба, я всего лишь проснулся. Хотя, — он криво усмехнулся, оглядев себя, больничную рубаху, иссохшие за два года руки, — со стороны, наверное, разница невелика. Августа сглотнула. — Третье… третье октября. Вас не было два года, мистер Поттер. Почти два с половиной. — Два с половиной, — повторил Гарри тихо, и усмешка сползла с его лица. — Долго. Дольше, чем я думал. — Он помолчал, глядя в одну точку, и в зелёных глазах промелькнуло что-то — тяжёлое, давнее. Потом он встряхнулся. — Ладно. Не время рассиживаться. Слушайте меня внимательно, целительница. Я сейчас встану и уйду. Не пытайтесь меня держать, обследовать, звать старших — ничего не выйдет, только время потеряем, ваше и моё. А вот что вы сделаете — вы пошлёте сову Сириусу Блэку. Прямо сейчас. Напишете три слова: «Гарри очнулся. Приезжай». И всё. Справитесь? — Но… вам нельзя вставать, у вас два года… — Целительница. — Гарри посмотрел на неё, и в этом взгляде не было угрозы — была усталость, бесконечная, древняя усталость человека, которому слишком многое пришлось. — Я очень ценю, что вы два года держали меня живым. Правда ценю. Но если вы скажете мне ещё раз, что мне «нельзя вставать», я начну подозревать, что вы меня недолюбливаете и хотите оставить тут навсегда. А я очень, очень не хочу оставаться тут навсегда. Сова. Блэку. Будьте добры. И что-то в его тоне — не сила, не тьма даже, а простая, изматывающая решимость — заставило Августу Сэвидж кивнуть, подобрать с пола палочку и попятиться к двери. — Спасибо, — сказал Гарри ей в спину. Уже мягче. — И правда спасибо. За два года. Я знаю, это была неблагодарная работа — возиться с тем, кто не отвечает. Августа обернулась в дверях. Посмотрела на него ещё раз — на исхудавшего юношу с тьмой в зелёных глазах, который только что и пугал её до дрожи, и благодарил с неожиданной теплотой. И ушла писать сову, так и не разобравшись, кого она только что разбудила — чудовище или человека. Правда, как выяснится позже, была сложнее. Он был и тем, и другим. Одновременно. И сам ещё не знал, чего в нём больше. Сириус ворвался в палату через двадцать минут — в чём был, не одевшись толком, с безумными глазами. Два года он ждал этой совы. Каждое утро просыпался с мыслью «а вдруг сегодня», каждый вечер засыпал с «значит, завтра». А когда сова прилетела, он не поверил — решил, что чья-то злая шутка, что ошибка, — и всё равно сорвался, аппарировал, взлетел по лестнице через две ступени, расталкивая ночных дежурных, и распахнул дверь — И замер. Гарри стоял у окна. Не лежал — стоял, на своих ногах, глядя в осеннюю темноту за стеклом. Обернулся на звук. — Долго же ты, — сказал он. — Я уж думал, ты переехал. — Гарри. — Сириус не двинулся с места, будто боялся, что видение рассеется. — Это… ты правда… — Я, я. — Гарри слабо усмехнулся. — В единственном экземпляре. Хотя, если честно, в последние пару лет меня было как-то многовато в одной голове. Долгая история. — Он шагнул навстречу. — Иди сюда, Бродяга. Хватит пялиться, будто я привидение. И Сириус пересёк палату в три шага и стиснул крестника в объятиях — крепко, отчаянно, всем телом, как обнимают вернувшегося с того света. И Гарри обнял его в ответ — и в этом объятии была вся прежняя теплота, вся любовь, весь тот мальчишка, которого Сириус знал. Это никуда не делось. Но было и другое. Сириус почувствовал это — в том, как держался Гарри, в напряжении его плеч, в чём-то новом, жёстком, появившемся в нём за эти годы. — Я знал, — бормотал Сириус, не выпуская его. — Я всем говорил, что ты вернёшься, а они меня жалели, как дурачка, который не хочет хоронить покойника. А я знал. Чёрт, Гарри, я знал… — Знал, — сказал Гарри, отстраняясь, чтобы посмотреть крёстному в лицо. — Я тебя слышал, Сириус. Все два года. Слышал, как ты приходил. Как трепался со мной, будто я могу ответить. Как рассказывал про дом на Гриммо, про то, как починил байк от скуки. — Тень улыбки. — Ты был единственным, кто не сдался до конца. Твой голос держал меня там, в темноте. Когда всё остальное гасло — ты оставался. Сириус смотрел на него потрясённо. — Ты слышал? Всё это время — слышал нас? — Слышал. — И вот тут что-то промелькнуло в зелёных глазах — тень, быстро спрятанная, но Сириус успел её заметить. — Всё слышал. Так что не надо мне ничего рассказывать про последние два года. Я в курсе. — Он отвернулся к окну, и спина его напряглась. — Про Джинни в том числе. Слышал, как она прощалась. Слово в слово. Так что — не начинай. Не сейчас. Сириус открыл было рот — сказать, что Джинни можно понять, что прошло столько времени, — и закрыл. Потому что в том, как Гарри произнёс это имя, было столько придавленной, загнанной вглубь боли, что соваться туда сейчас значило бы расковырять рану, которую человек только-только закрыл, чтобы не истечь кровью. — Хорошо, — сказал он. — Не сейчас. — И, помолчав, осторожно: — Что с тобой случилось там, Гарри? Эти два года. Где ты был? Гарри ответил не сразу. Долго смотрел в окно, на сырую осеннюю темноту. — С ним, — сказал он наконец. — С Волдемортом. Всё это время. Мы оба не сдохли тогда, в зале. Заклятия сцепились — и нас захлопнуло. В одной голове. По крови, которую он взял у меня три года назад на кладбище. Два года, Сириус, я провёл запертым в одном сознании с Тёмным Лордом. Мы дрались. Каждую секунду. За то, чтобы остаться собой, чтобы другой тебя не сожрал. — Он усмехнулся, и усмешка вышла невесёлой. — А пока дрались — протекали друг в друга, как вода сквозь песок. Я нахватался от него того, что он копил шестьдесят лет. Тёмное колдовство. Знания, от которых у нормального человека волосы дыбом. А он забрал у меня то, чего я сам в себе не знал. Кровь Певереллов. Древнюю. Власть над смертью. Некромантию. Он повернулся к крёстному. — И сегодня ночью он встал, Сириус. Я почувствовал, как он разорвал связь между нами — она ему больше не нужна. Он вышел в мир. И это уже не тот, кого мы повергли два года назад. Он научился повелевать мёртвыми. Его, боюсь, обычным заклятием не прикончишь. Кингсли, наверное, уже нашёл пустой склеп. И, готов поставить байк против кната, какую-нибудь вырезанную деревню впридачу — это в его стиле, начать с того, чтобы показать, на что теперь способен. Сириус слушал, и кровь стыла у него в жилах. — Ты уверен, что он встал? — Я чувствовал его два года, как собственную руку, — отозвался Гарри. — Уж когда он встал — это я ни с чем не спутаю. — Он сжал кулаки, и Сириус заметил, как воздух у его пальцев на миг потемнел, дрогнул, словно от жара, — и снова успокоился, едва Гарри разжал ладони. — Я должен встать против него. Опять. Только теперь я готов. Я знаю его, как себя самого. Знаю всё, что знает он. И, может, я единственный, кто вообще способен против него выстоять. Потому что я тоже вернулся оттуда не прежним. Я тоже теперь… не вполне человек. Или не только человек. Сириус смотрел на крестника — на эту тьму за зелёными глазами, на потемневший воздух у сжатых кулаков, на жёсткую складку у рта, которой не было у мальчишки, которого он растил, — и сердце разрывалось надвое. Гарри вернулся. Живой. Его Гарри. Но не такой, каким уходил. — Что бы в тебе ни завелось за эти годы, — сказал он твёрдо, беря крестника за плечи, — ты всё равно ты. Слышишь? Я тебя вижу. Настоящего — за всем этим. И что бы ни влилось в тебя от этой твари — оно тебя не сожрало. Ты здесь. Я тебя узнаю. И что-то в зелёных глазах дрогнуло — тьма на миг отступила, и проступил прежний, измученный, благодарный. — Спасибо, — тихо сказал Гарри. — Мне нужно было это услышать. Потому что иногда я сам себя не узнаю. Особенно когда злюсь. Внутри что-то поднимается. Что-то его. И я боюсь, что однажды не удержу поводья. — Он посмотрел крёстному в глаза. — Так что, если увидишь, что я ухожу не туда, — оттащи меня. Силой, если придётся. Обещай. — Обещаю, — сказал Сириус без колебаний. — Но не понадобится. Ты сильнее, чем думаешь. Ты всегда был. Гарри ничего не ответил. Только посмотрел на него так, будто хотел поверить — и не до конца мог. Он наотрез отказался задерживаться в Мунго. Сбежавшиеся целители возмущались — кричали про обследование, про реабилитацию, про то, что человек после двух лет комы не может просто встать и уйти, что это против всех законов медицины и здравого смысла. Гарри выслушал их с холодным терпением. А потом сказал так тихо, что все умолкли: — Я понимаю, что нарушаю все ваши правила. Но у меня очень мало времени и очень много дел, и ни одно из них не подождёт, пока вы будете светить мне в глаза палочкой и цокать языком. Так что я ухожу. Хотите помочь — принесите нормальную одежду. Не хотите — отойдите с дороги. Оба варианта меня устроят. Сириус принёс одежду из дома на Гриммо — свою, потому что вещей Гарри подходящего размера не нашлось, тот вырос. И, глядя, как крестник переодевается, поразился ещё раз. Два года неподвижности должны были превратить парня в немощную тень. А перед Сириусом распрямлялся жилистый, поджарый молодой мужчина с опасной, собранной повадкой бойца — будто магия, полыхавшая в нём, питала и тело, не давая ему зачахнуть. Чёрные волосы отросли ниже плеч; Гарри стянул их в небрежный узел на затылке. Лицо заострилось, потеряло мальчишескую мягкость, проступили скулы. А шрам-молния на лбу побелел, истончился, почти стёрся — будто то, что его питало, ушло навсегда. А потом Гарри увидел в углу, среди вещей, которые Сириус притащил наспех, чёрную кожаную куртку. Старую. Потёртую. С тяжёлыми застёжками — мотоциклетную куртку крёстного, ту самую, в которой Сириус гонял на летающем байке во времена Мародёров, во времена первой войны и собственной бесшабашной молодости. Гарри взял её. Провёл ладонью по растрескавшейся коже. — Это твоя, — сказал Сириус. — Дашь поносить? — Оставь себе. — Сириус пожал плечами, и в голосе у него что-то дрогнуло. — Мне она давно мала — не в плечах, так в годах. А тебе будет в самый раз. И мотоцикл забирай. Он на Гриммо, в гараже. Я его перебрал по винтику за эти два года — руки занять надо было, чтоб не спятить от ожидания. Думал, может, пригодится. Вот и пригодился. Гарри накинул куртку. Она села как влитая — будто кто-то сшил её под него, а не под Сириуса двадцать лет назад. И в этой чёрной потёртой коже, с забранными в узел чёрными волосами, с зелёными глазами, где жила древняя тьма, но жил и прежний Гарри, — он выглядел уже не как мальчик-который-выжил из газетных передовиц. А как кто-то другой. Кто-то, родившийся в темноте этих двух лет. Боец. И — Сириус поймал себя на этой мысли с уколом узнавания — чем-то неуловимо похожий на молодого себя. На того бесшабашного парня с фотографий, что гонял на байке наперекор всему миру. — Ну как? — спросил Гарри, заметив его взгляд. — Вылитый я в твои годы, — буркнул Сириус. — Только мрачнее. И, надеюсь, поумнее. — Это вряд ли, — фыркнул Гарри. — Поумнее — точно нет. Я как раз собираюсь поехать в логово только что воскресшего Тёмного Лорда совершенно один. Ты бы так не сделал в мои годы? — В твои годы я сделал бы ровно так же, — признал Сириус. — Что и доказывает, что ты в меня. К сожалению. И они оба невольно усмехнулись — впервые за эту ночь по-настоящему, — и на одно короткое мгновение всё стало почти как прежде. Двое Блэков. Точнее, Блэк и полу-Блэк. Зубоскалящие перед лицом неизбежной беды, потому что иначе с такими бедами не живут. Гарри не хотел видеть никого, кроме Сириуса. Пока — никого. Он понял это, едва встал с койки. Понял по тому, как сжалось у него что-то внутри при одной мысли о толпе сочувствующих лиц, расспросов, объятий, слёз радости. Два года он провёл в полном, абсолютном одиночестве — наедине с единственным собеседником, своим заклятым врагом, в сером безвременье без единой живой души. И теперь сама мысль о людях — много людей, разом, со своими чувствами, ожиданиями, вопросами — была ему физически невыносима. Будто кожу содрали, и каждое прикосновение чужого внимания обжигало. Дело было не в силе. Он не считал, что слишком хорош для них, не презирал их. Просто он отвык. Отвык быть среди живых. И ему нужно было — отчаянно нужно было — побыть одному, прежде чем впускать в себя весь этот мир, который два с половиной года шёл без него. — Я уйду через чёрный ход, — сказал он Сириусу. — Не хочу никого видеть. Ни Уизли, ни Орден, ни Кингсли с его аврорами. Пока — никого. — Они захотят тебя увидеть, Гарри, — мягко возразил Сириус. — Ты для них… ты понимаешь, кто ты для них. Они два года тебя оплакивали. Они имеют право… — Они имеют право, — оборвал Гарри, и в голосе прорезалась жёсткость. — А я имею право не быть готовым. Я только что вылез из двухлетнего ада, Сириус. Я разучился быть с людьми. Я смотрю на тебя — и то с трудом удерживаю себя в руках, а ты — единственный, кого я хотел видеть. Если сейчас на меня вывалится толпа рыдающих от счастья людей, я… — он осёкся, сжал кулаки, и воздух снова дрогнул вокруг них. — Я не знаю, что я сделаю. И лучше нам всем этого не выяснять. Понимаешь? Я не отказываюсь с ними встречаться. Я встречусь. Скоро. Но на своих условиях и когда буду готов. А не когда меня, едва очнувшегося, выставят напоказ, как чудо воскрешения. Сириус смотрел на него — и понимал. Понимал больше, чем Гарри думал. Он сам когда-то вышел из Азкабана — не из комы, но из своего ада, — и помнил, каково это: когда живой мир кажется слишком ярким, слишком громким, слишком переполненным, и хочется одного — забиться в угол и привыкать к жизни заново, по глотку. — Ладно, — сказал он. — Чёрный ход так чёрный ход. Я прикрою. Но, Гарри… — он помедлил, — Кингсли надо хотя бы знать, что ты очнулся и что ты в курсе про Волдеморта. Идёт война. Им нужно понимать, что у них есть ты. — Передай ему сам, — отозвался Гарри. — Скажи: Поттер очнулся, Поттер в курсе, Поттер знает, с чем они столкнулись, и Поттер выйдет на связь, когда осмотрится. Пусть собирает Орден и Аврорат — это им в любом случае надо делать. А я пока съезжу, посмотрю своими глазами, во что превратился наш общий друг. Чтобы знать, с чем все мы имеем дело. — Один? — Один. — Гарри посмотрел на него. — Так надо, Сириус. И не потому, что я строю из себя героя-одиночку. А потому, что мне сейчас невыносимо быть с кем-то рядом дольше пяти минут. Кроме тебя. А разведка наедине с собой — это как раз то, что мне нужно. Тишина. Никаких живых вокруг. Я там, среди мёртвых, буду чувствовать себя… — он горько усмехнулся, — спокойнее, чем среди живых. Вот до чего я дошёл. Так что да. Один. Они вышли через чёрный ход на сером октябрьском рассвете. И всё-таки одной встречи Гарри избежать не удалось. У служебного выхода, прислонившись к стене, стояла женщина — в потрёпанной боевой мантии аврора, не спавшая, судя по виду, всю ночь, с волосами тусклого, пепельно-серого цвета. Она курила, глядя в светлеющее небо, и обернулась на скрип двери. Нимфадора Тонкс. Гарри узнал её прежде, чем разглядел лицо. По осанке, по тому, как она держала сигарету, по чему-то неуловимому. Потому что этот силуэт он помнил — не глазами, нет, глаз там, в темноте, у него не было, — а тем шестым чувством, которым два года ловил голоса из мира живых. Она приходила к нему. Реже Джинни, но приходила. Говорила, как с боевым товарищем. Травила байки про Аврорат, ругала Долохова, садилась не у изголовья, а в стороне, у окна. — А ты что тут делаешь? — спросил Гарри. Тонкс окинула его взглядом — с ног до головы, профессиональным, цепким взглядом аврора. Задержалась на чёрной куртке, на тьме в зелёных глазах. И, к чести её, не отшатнулась, как, наверное, отшатнулись бы многие. Только приподняла бровь. — Курю, — сказала она, выпуская дым. — Не спалось. Ночка выдалась — врагу не пожелаешь. — Она помолчала, разглядывая его. — Так это правда. Ты очнулся. По Мунго уже слух ползёт — мол, Поттер восстал. Я, честно говоря, не поверила. Думала, утка. А вот он ты. Собственной персоной. И прёшь через чёрный ход, как воришка. — Усмешка. — Не очень-то героическое возвращение для спасителя нации. — А я не за аплодисментами вернулся, — отозвался Гарри. — За аплодисментами — это к тем, кто меня два года назад хоронил. А мне сейчас не до оваций. — Резонно. — Тонкс затянулась. — И куда же ты прёшь через чёрный ход в такую рань, спаситель? Если не за аплодисментами? — На кладбище. Поглядеть на старого знакомого. Тонкс замерла. Опустила сигарету. — Ты знаешь, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Про Волдеморта. Что он встал. — Знаю лучше тебя, — сказал Гарри. — Я с ним два года в одной голове просидел. Так что да. Знаю, что встал. Знаю, каким встал. И еду посмотреть, что он успел натворить за ночь, пока я тут протирал больничные простыни. Тонкс смотрела на него долгим, изучающим взглядом. И Гарри ждал — что она скажет то же, что сказали бы все: «нельзя одному», «ты только очнулся», «это безумие». Привычные слова живых, которые боятся за тебя из лучших побуждений и от которых хочется лезть на стену. Но Тонкс сказала другое. — Деревню в Литтл-Хэнглтоне он вырезал, — проговорила она ровно, и в голосе её прорезалась та особая, мёртвая усталость, что бывает у человека, видевшего слишком много за одну ночь. — Всю. До последнего ребёнка. Мы были там вчера. Я была там. — Она снова затянулась, и рука её чуть дрогнула. — Так что, если ты правда едешь смотреть, что он натворил, — приготовься. Это… — она запнулась, подбирая слово, и не нашла, — это плохо, Поттер. Это очень, очень плохо. Я шесть лет в Аврорате, я думала, меня уже ничем не проймёшь. Прошибло. Гарри смотрел на неё. И впервые за это утро — за это пробуждение, за все эти годы — почувствовал что-то, кроме тьмы и боли. Что-то странно тёплое. Потому что Тонкс не причитала, не отговаривала, не охала. Она просто дала ему то, что было нужно, — сведения. Как боевому товарищу. И честно сказала, что ей самой было страшно, — без стыда, без позы. — Спасибо, — сказал он. — За наводку. И за честность. — Он помолчал. — И — раз уж ты тут. Я тебя слышал. Все эти два года. Как ты приходила. Как трепалась про Аврорат и про то, как вы всё никак не словите Долохова. — Тень усмешки. — Кстати, словили? Тонкс моргнула. Явно не ожидала. — Ты… слышал? — переспросила она. — Серьёзно? Сквозь кому? — Сквозь кому. Урывками. Но твою болтовню — слышал. — Гарри пожал плечами, будто это было пустяком, хотя для него это пустяком не было. — Так что. Словили Долохова или нет? — Нет, — сказала Тонкс медленно, всё ещё переваривая услышанное. — Не словили. Скользкий, гад. И теперь, боюсь, уже не словим — потому что он, скорее всего, опять при своём хозяине. Который воскрес. — Она прищурилась, разглядывая Гарри по-новому, с каким-то проснувшимся, осторожным интересом. — Странный ты, Поттер. Лежал тут бревном два года, а слушал, оказывается. И первое, что спрашиваешь у очнувшись, — поймали ли мы какого-то Пожирателя. Не «как там все», не «что в мире», а — Долохов. — Она хмыкнула. — Боец, что ли? — Боец, — согласился Гарри. — Теперь — только боец. Ничего другого во мне толком и не осталось. — Он сказал это легко, но за лёгкостью мелькнуло что-то, отчего Тонкс на секунду перестала усмехаться. Между ними повисла короткая пауза — не неловкая, а какая-то выжидательная, будто оба нащупали что-то знакомое в чужом человеке и не знали ещё, что с этим делать. — Ну, бывай, Поттер, — сказала наконец Тонкс, отлепляясь от стены и роняя окурок. — Езжай, смотри на своего знакомого. Только… — она помедлила, и в голосе мелькнула несвойственная ей серьёзность, — не лезь в драку один, ладно? Посмотрел — и назад. Ты, может, и крутой теперь, весь такой загадочный в чёрной коже, но ты только очнулся, а там — целое кладбище ходячих мертвецов и тварь, которая ими командует. Не геройствуй. Разведка — это разведка. Усёк? — Усёк, — сказал Гарри. И, помедлив, добавил, чуть тише: — А ты с чего вдруг за меня переживаешь? Мы и знакомы-то толком не были. Тонкс пожала плечами, и в этом жесте была нарочитая небрежность. — Сама не знаю, — сказала она честно. — Привычка, наверное. Ходила к тебе два года, привыкла, что ты есть. Глупо привыкать к тому, кто не отвечает, но вот. Привыкла. — Она отвернулась, явно недовольная тем, что сказала лишнее. — Короче. Не сдохни там по-дурацки сразу после того, как воскрес. Это было бы очень тупо даже для тебя. И, не дожидаясь ответа, она аппарировала — растворилась в сером рассвете с тихим хлопком, оставив Гарри и Сириуса у служебного выхода. Гарри смотрел на место, где она только что стояла. — Странная она, — сказал он наконец. — Кто, Тонкс? — Сириус хмыкнул, и в глазах его мелькнуло что-то лукавое, что-то понимающее, чего Гарри не заметил. — Метаморфиня. Аврор. Дочка моей кузины Андромеды — так что, выходит, тебе она какая-то дальняя родня по линии Блэков. И, к слову, единственная из всех, кто за эти два года ходил к тебе просто так. Не как к герою, не как к жениху, не как к больному. А как к человеку. — Он помолчал. — Странная — это да. Но в хорошем смысле, я бы сказал. Гарри ничего не ответил. Перекинул ногу через мотоцикл, который Сириус подогнал к чёрному ходу. Но место, где стояла Тонкс, он окинул ещё одним взглядом — коротким, самому себе не до конца понятным. И с этим взглядом — что-то осталось. Какая-то заноза. Тёплая, неуместная, странная. Та единственная, кто не отшатнулась. Та, кто переживала за него «по привычке» и злилась на себя за это. Та, чей голос держал его в темноте, и он не сразу понял, насколько. Он не стал об этом думать. Не время. Двигатель взревел — живой, рычащий звук, до нелепости неуместный среди больничной тишины и до того же подходящий новому Гарри. Он натянул куртку плотнее. — Передай Кингсли, что я сказал, — бросил он Сириусу. — Соберите всех. Я выйду на связь к вечеру. А сейчас — мне надо побыть среди тех, кто молчит. Хоть немного. Пока я не разучился говорить с теми, кто отвечает. — Гарри. — Сириус удержал его за плечо. — Вернись. Слышишь? Просто посмотри — и вернись. Я только что тебя получил обратно. Не вздумай опять пропасть. Гарри посмотрел на крёстного. И тьма в его глазах на миг отступила. — Вернусь, Бродяга, — сказал он. — Я теперь так просто не пропадаю. Научился цепляться за жизнь. У лучшего в мире специалиста по этому делу. — Кривая усмешка. — Жаль только, специалист был — Волдеморт. И, газанув, он сорвался с места — чёрная куртка, рёв мотора, тёмный силуэт на фоне серого октябрьского рассвета, — и умчался прочь, в сторону кладбища, навстречу тому, кого знал лучше, чем себя самого. А Сириус остался стоять у служебного выхода, глядя ему вслед, и на душе у него было и светло, и страшно. Светло — потому что крестник вернулся, живой, дерзкий, ещё узнаваемый под всей этой новой тьмой. Страшно — потому что Сириус видел эту тьму. И знал, чего она может стоить. И ещё он думал про Тонкс — про то, как она единственная не отшатнулась, и как Гарри посмотрел на место, где она стояла. Но об этом Сириус думал без тревоги. Скорее с осторожной, почти забытой надеждой. «Рано, — сказал он себе. — Слишком рано. Война только началась. Да и не до того ему сейчас, бедолаге, — ему бы себя самого собрать по кускам.» Но заноза эта — он заметил. И запомнил. Потому что Сириус Блэк, как никто, знал: иногда самое важное в жизни начинается с такой вот мелочи. С того, что кто-то один не отвернулся, когда отвернулись все.