DOMINUS MORTIS

Мотоцикл Сириуса жрал мили, как голодный зверь. Гарри гнал его по пустым предрассветным дорогам — сначала по магловским шоссе, потом по просёлкам, потом и вовсе без дорог, потому что байк был зачарованный и земля ему была не указ. Холодный октябрьский ветер бил в лицо, рвал распущенные было волосы, забирался под воротник кожаной куртки, — и Гарри впервые за два с лишним года чувствовал хоть что-то простое, телесное, живое. Скорость. Ветер. Рёв мотора под собой. После серого безвременья, где не было ни тела, ни ветра, ни даже верха и низа, — это было почти счастьем. Почти. Он не думал о том, куда едет. Тело само знало дорогу — вернее, знала кровь. Та самая общая кровь, что два года связывала его с Волдемортом; она и теперь, оборванная, хранила в себе память врага, и Гарри, едва сев на байк, понял, что найдёт Литтл-Хэнглтон с закрытыми глазами. Он бывал там — не телом, в чужих воспоминаниях, тысячу раз пережитых в том сером аду. Он знал каждый камень в этой деревне глазами Тома Реддла. И от этого знания мутило. Светало, когда он добрался. Литтл-Хэнглтон лежал в низине между двумя пологими холмами — горстка домов, церковь со старой колокольней, паб, заправка на отшибе. С холма, на котором Гарри заглушил мотор, деревня выглядела мирно. Дымок не вился ни над одной трубой — но ранним утром это и неудивительно. Можно было подумать, что внизу просто спят. Можно было — если бы не периметр. Гарри почувствовал его прежде, чем разглядел, — тонкую, дрожащую плёнку магии, охватившую всю деревню глухим куполом. Охранное оцепление, и поставленное умело: купол отводил магловские глаза, глушил звук, не выпускал наружу ничего живого и ничего мёртвого. Авроры. Они уже побывали тут — раньше него. Оцепили место, запечатали и отошли, оставив Литтл-Хэнглтон под колпаком до прихода тех, кто разберётся с тем, что внутри. «Логично, — подумал Гарри. — Вырезали целую магловскую деревню. Такое не спрячешь без работы — магловская полиция, газеты, расследование. Вот они и накрыли всё куполом: и от маглов, и на случай, если внутри осталось что-то, чему лучше не разгуливать на свободе.» Он спешился. Подошёл к границе купола — невидимой, но осязаемой, как натянутая ткань, — и постоял, разглядывая плетение чар. Сильное. Командное. Поставленное не одним аврором, а группой. Снаружи внутрь так просто не пройти — а если ломиться грубо, оцепление поднимет тревогу, и сюда через минуту аппарирует половина Аврората. Грубо Гарри ломиться не стал. Он закрыл глаза и сделал то, чему научился в темноте против собственной воли, — прочитал чужие чары изнутри, как читают письмо. Это было одно из умений Тома Реддла, въевшихся в него за два года: видеть структуру любого плетения, находить его узлы и швы. Аврорский купол был добротным, но обычным; для того, кто носил в голове шесть десятилетий тёмного знания, он был — запертая дверь, к которой подходит чужой ключ. Гарри нашёл шов. Аккуратно, не потревожив сигнальных нитей, раздвинул плетение — ровно настолько, чтобы пройти, — и шагнул внутрь. За спиной купол сомкнулся снова, целый, ничего не заметивший. И вот тогда, оказавшись под колпаком, в запечатанной тишине мёртвой деревни, Гарри сделал второе — выпустил вперёд тонкую, незримую нить чувства. Прощупал место. Так Волдеморт всегда проверял территорию, прежде чем войти; теперь это умел и Гарри, и от того, как естественно легло на него чужое умение, его опять замутило. Внизу было пусто от живого. Ни одного живого человека. Ни птицы, ни собаки, ни мыши — ничего тёплого, дышащего, бьющегося. Авроры ушли за периметр; внутри не осталось никого. Деревня была мертва насквозь. Но не пуста. Потому что там, в запечатанной тишине, Гарри ощутил другое — холодное, неправильное, ни живое и ни мёртвое. Что-то, что стояло, и ждало, и не дышало. Не один. Несколько. Может, с десяток. Рассеянные по деревне, неподвижные, затаившиеся той терпеливостью, какой не бывает у живых. И Гарри понял, чем они были. Часовые. Спящие. Волдеморт оставил их здесь — поднятых и придержанных, замерших среди убитых, неотличимых от настоящих трупов, пока их не разбудит нужный повод. Вот почему авроры, обшарившие тут каждый дом, не встретили нежити: они ходили среди мертвецов, не зная, что часть этих мертвецов — спящие солдаты, ждущие своего часа. Авроры искали ходячих — а эти лежали и стояли как мёртвые. И не проснулись на чужих. «А на кого проснутся?» — подумал Гарри, и холодок пробежал по спине, потому что ответ он уже знал. Знал, как знаешь собственное имя. Они проснутся на него. Волдеморт настроил их не на любого живого — на конкретный повод. На ту самую кровь, что текла в них обоих. На Гарри. Он знал, что Гарри придёт. Всегда знал — они чувствовали друг друга, как чувствуешь собственную руку. И оставил мальчишке встречу. Часовых, которые поднимутся, когда явится тот, ради кого их тут и поставили. — Уютно, — пробормотал Гарри в холодный рассветный воздух, глядя на мёртвые дома под куполом. — Ты приготовил мне привет, Том. Ещё не зная наверняка, что я очнусь. Просто на всякий случай. Какой же ты стал предусмотрительный. И — зная, что входит прямиком в ловушку, расставленную лично для него, что каждый его шаг вглубь деревни будит то, что ждёт именно его, — Гарри Поттер всё равно пошёл вперёд. Потому что иначе было нельзя. Потому что он пришёл увидеть, чем стал враг, — и враг любезно оставил ему возможность это увидеть. Своими глазами. На своей шкуре. Он начал спускаться к мёртвой деревне. И с каждым шагом чувствовал, как впереди, в домах и на улице, медленно, один за другим, открывают мёртвые глаза те, кто ждал его прихода. Деревня встретила его тишиной и кровью. Гарри шёл по единственной улице Литтл-Хэнглтона — медленно, держа палочку наготове, переступая через то, через что приходилось переступать. Целители в Мунго думали, что отучили его бояться смерти. Они ошибались. Бояться он не разучился — разучился отворачиваться. Два года чужих воспоминаний об убийствах вытравили в нём способность отводить взгляд. Теперь он смотрел. Прямо. На всё. А смотреть было на что. Деревню не просто убили — её разорили, как разоряет логово зверь, которому не нужна добыча, нужна только бойня. Двери домов были вынесены. Окна выбиты изнутри — люди пытались бежать, и не успели. На пороге одного дома лежал старик в ночной рубахе, скрюченный, с запрокинутой головой, и горло его было разорвано — не заклятием, не ножом, а чем-то тупым и сильным, голыми руками или зубами. У колодца посреди улицы — ещё двое, мужчина и женщина, упавшие так, будто бежали вместе и их настигли вместе. Дальше — мальчишка лет десяти, скорчившийся у изгороди, за которой он, видно, пытался спрятаться. Не спрятался. Гарри смотрел на мёртвого ребёнка, и внутри у него поднималось то, чего он боялся, — горячая, чёрная, удушающая волна ярости. Та самая, которую он чувствовал в себе с тех пор, как очнулся, — та, что поднималась из глубины, из той тёмной части, куда два года втекало знание Волдеморта. Она подступала к горлу, застила глаза, требовала выхода. Гарри стиснул зубы. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Воздух вокруг него потемнел, задрожал, пошёл рябью, как над раскалённым камнем, — магия, чужая, тёмная, рвалась наружу, отзываясь на его гнев. «Не сейчас, — приказал он себе, борясь с этой волной, как борются с тошнотой. — Не здесь. Держи. Держи, чёрт тебя дери. Тут уже некого спасать и не на ком срываться. Держи.» Он держал. Медленно, мучительно загнал ярость обратно — не погасил, погасить её было нельзя, только придавить, — и воздух вокруг него постепенно успокоился, перестал дрожать. Гарри перевёл дыхание. Руки тряслись. «Вот, значит, как это будет, — подумал он мрачно. — Каждый раз. Каждый раз, когда увижу такое, оно будет подниматься. И каждый раз придётся загонять обратно. До конца жизни. Спасибо, Том. Удружил.» Он пошёл дальше. И на середине улицы — почувствовал, как часовые наконец заметили его. Они вышли из домов. Беззвучно — мёртвые не топают, не дышат, не переговариваются. Просто двери и провалы окон по обе стороны улицы вдруг наполнились движением, и из них потекли в серый рассветный свет те, кого Волдеморт оставил сторожить. Их было одиннадцать. Гарри пересчитал сразу, привычно, боевым взглядом. И они были — недавние. В этом был особый ужас. Гарри ждал увидеть скелеты, иссохшие трупы, поднятых из старых могил мертвецов — а увидел жителей этой самой деревни. Тех, кого убили нынче ночью и тут же подняли. Старик в ночной рубахе с разорванным горлом — тот самый, с порога, — теперь стоял и смотрел на Гарри пустыми бельмами, в которых горел холодный мёртвый огонёк. Женщина от колодца. Мужчина рядом с ней. И — Гарри похолодел — тот самый мальчишка лет десяти, поднятый, как и взрослые, ковыляющий на негнущихся ногах, с запрокинутой набок головой на сломанной шее. Волдеморт поднял даже ребёнка. Раздумал, видно, бросать. Или просто — для полноты коллекции. — Ах ты тварь, — выдохнул Гарри, и голос его сел от той самой ярости, которую он только что с таким трудом придавил и которая теперь хлынула обратно. — Ребёнка. Ты поднял ребёнка. Мертвецы двинулись к нему. Не быстро — нежить не бегает, она идёт, неотвратимо, со всех сторон, и в этой неспешности больше жути, чем в любом броске. Одиннадцать мёртвых тел, ещё вчера бывших людьми, надвигались на Гарри по узкой деревенской улице, протягивая руки, разевая рты в беззвучном оскале, — и не было в их движениях ни злобы, ни голода, ни ненависти. Ничего. Они шли убивать его так же равнодушно, как идёт дождь, как падает камень. Потому что им велели. И это равнодушие было страшнее любой злобы. Гарри стоял посреди улицы и смотрел, как они приближаются. И где-то глубоко в нём, в той тёмной части, чужой голос — память Волдеморта, въевшаяся в него, — подсказывал спокойно и деловито: «Их не убить. Они уже мертвы. Бесполезно целить в сердце или в голову — там нет жизни, которую можно отнять. Нежить останавливают одним из трёх: расчленить, чтоб не на чем было двигаться; сжечь дотла, чтоб нечем было; или разорвать связь между телом и волей некроманта, который его поднял. Огонь — проще всего. Огонь они не любят. Огонь пожирает и плоть, и кости, и саму тёмную нить, что их держит.» Гарри слушал этот голос — холодный, знающий, чужой — и ненавидел его. Ненавидел за то, что тот был прав. За то, что Гарри теперь знал такие вещи. За то, что война с мертвецами требовала думать, как тот, кто их поднял. Но другого пути не было. — Ладно, — сказал он сквозь зубы, поднимая палочку. — Огонь так огонь. Первый мертвец — старик в ночной рубахе — был уже в трёх шагах, тянул к нему скрюченные руки. И Гарри ударил. Не «Инсендио». Не школьное заклятие огня, которым поджигают занавески и пугают докси. То, что сорвалось с палочки Гарри, не было ничем, чему его учили в Хогвартсе. Это был адский огонь. Он вырвался из кончика палочки бурлящим, ревущим потоком — не оранжевым, а тёмным, багрово-чёрным, как запёкшаяся кровь, как сама изнанка пламени, — и в этом огне, в его клубах, мелькали смутные очертания, тени, оскаленные пасти, будто пламя было живым и голодным. Это была одна из тех вещей, которые Гарри узнал в темноте, от Волдеморта, — Адское пламя, Фиендфайр, проклятый огонь, который пожирает всё на своём пути и которым почти невозможно управлять. Почти. Прежний Гарри не совладал бы с ним — оно сожрало бы и врагов, и его самого, и полдеревни впридачу. Но прежнего Гарри больше не было. Был тот, кто впитал десятилетия тёмного мастерства, кто знал эту магию так, будто практиковал её всю жизнь. Гарри взмахнул палочкой — и адское пламя послушалось его. Свернулось огненным жгутом, хлестнуло вдоль улицы, как бич, — и обрушилось на надвигающихся мертвецов. Старик в ночной рубахе вспыхнул и осыпался прахом за полсекунды — не успел даже опустить протянутые руки. За ним — женщина от колодца. Багрово-чёрное пламя катилось по улице живой, ревущей волной, и мертвецы исчезали в нём один за другим, обращаясь в чёрный пепел, который тут же подхватывал и уносил холодный октябрьский ветер. Огонь пожирал не только плоть и кости — Гарри чувствовал, как он пожирает и то незримое, что держало эти тела, ту тёмную нить, что тянулась от каждого мертвеца куда-то вдаль, к тому, кто их поднял. Нити рвались одна за другой, с тихим неслышным звоном, и Гарри ловил себя на мрачном удовлетворении от этого звука. Он управлял пламенем, как дирижёр — оркестром. Гнал его вдоль улицы, заворачивал, не давал перекинуться на дома — хотя дома уже было не жалко, в них не осталось живых, — но Гарри не хотел спалить деревню дотла, не хотел оставлять после себя такое же пепелище, какое оставил Волдеморт. Он бил прицельно. Только по мёртвым. Десять мертвецов осыпались прахом за минуту. Остался один. Мальчишка. Тот самый, лет десяти, со сломанной шеей, ковыляющий на негнущихся ногах. Адское пламя ревело вокруг, готовое поглотить и его, — и Гарри, в последний момент, рванул палочку вверх, отозвал огонь, заставил его взвиться столбом и погаснуть, не тронув маленькую мёртвую фигурку. Он сам не понял, почему. Мальчишка был мёртв — так же мёртв, как остальные, и так же опасен, и его так же надо было упокоить. Логика, холодный голос Волдеморта в голове, всё говорило: сожги его, как остальных, не будь дураком, мёртвый ребёнок убьёт тебя так же охотно, как мёртвый старик. Но Гарри не смог бросить ребёнка в адское пламя. Даже мёртвого. Что-то в нём — то самое ядро, которое не выжег Волдеморт, человеческое, упрямое, — не позволило. Мальчишка ковылял к нему, протягивая маленькие мёртвые руки. — Прости, — тихо сказал Гарри. И поднял палочку — не для адского пламени, для другого. — Прости, малыш. Тебя не должно было это коснуться. Никого из вас. Но особенно — тебя. И он сделал то единственное, что мог сделать милосердного для того, у кого уже отняли и жизнь, и смерть. Он не сжёг ребёнка проклятым огнём. Он рассёк тонкую тёмную нить, что держала маленькое тело, — точным, чистым режущим заклятием, тем самым, которое подсказывал холодный голос, но исполненным не как казнь, а как избавление. Нить лопнула. И мёртвый мальчишка, лишившись чужой воли, что двигала им, — осел на землю. Просто осел, как оседает марионетка, у которой обрезали ниточки. Тихо. Без пламени. Без муки. Упокоился. Гарри постоял над маленьким телом. А потом наклонился, поднял его — лёгкое, страшно лёгкое, — и отнёс к церкви, и положил на ступенях, и сложил ему руки на груди, как кладут мёртвым. Чтобы хоть кто-то из этой деревни лежал по-человечески, а не валялся в грязи, поднятый и брошенный. — Авроры приедут — похоронят как надо, — сказал он мёртвому ребёнку. И, помолчав: — А я найду того, кто это сделал. И сделаю так, чтобы он больше никогда никого не поднял. Обещаю. Слышишь? Обещаю. Мёртвый мальчишка молчал. Мёртвые всегда молчат. Но Гарри отчего-то почувствовал, что обещание услышано. Он не ушёл сразу. Он поднялся к дому на холме — большому, заброшенному, с заколоченными окнами, особняку, что возвышался над деревней, как надгробие. Дом Реддлов. Гарри знал его — изнутри, из чужой памяти. Здесь Том Реддл родился. Здесь он убил своего отца-магла и деда с бабкой, вырезал их в одну ночь, восемнадцатилетним, за то, что они посмели его бросить. Отсюда всё началось — вся эта тьма, тянувшаяся десятилетиями, через две войны, через тысячи смертей, через два года в чужой голове, до этой вот разорённой деревни и мёртвого ребёнка на церковных ступенях. Гарри вошёл в дом. И сразу понял, что Волдеморт побывал тут нынче ночью. Пыль на полу была потревожена — следы, много следов, человеческих и не очень. А в большой комнате на втором этаже, в той самой, где когда-то, в чужой памяти, восемнадцатилетний Том стоял над телами убитой родни, — Гарри нашёл то, что искал. След. Отпечаток присутствия. Здесь Волдеморт задержался — может, на час, может, на ночь. Здесь он, восставший, впервые остановился в мире живых. Вернулся туда, где всё началось. Замкнул круг. В комнате было холодно — холоднее, чем должно, той неестественной могильной стылостью, что остаётся там, где надолго задерживается смерть. На пыльном полу был выложен круг — рунами, знаками, начертанными чем-то тёмным, бурым. Гарри не нужно было нюхать, чтобы понять, чем. Кровью. И в центре круга — он чувствовал это, чувствовал кожей, нутром, той частью себя, что понимала теперь такие вещи, — в центре круга недавно творилась некромантия. Большая. Сильная. Здесь Волдеморт поднимал не десяток деревенских — здесь он делал что-то крупнее. Звал что-то издалека. Может, поднимал мёртвых с других кладбищ, со всей округи, не утруждаясь идти к ним ногами. Может, тянулся ещё дальше. Гарри стоял над кровавым кругом и читал его, как читают письмо. Чужое знание в его голове расшифровывало руны, складывало их в смысл, — и от этого смысла даже ему, привыкшему уже ко многому, становилось не по себе. — Ты не просто армию поднимаешь, — пробормотал он. — Ты что-то готовишь. Что-то большое. Это только начало, разминка. Ты пробуешь силу, нащупываешь пределы. А пределов-то у тебя теперь, считай, и нет. — Он провёл рукой над кругом, не касаясь, чувствуя остаточную тьму. — Чёрт. Чёрт, Том. Во что же ты превратился. Во что я тебя превратил, отдав тебе эту кровь. Он не стал задерживаться дольше. Запомнил руны — намертво, фотографически, как умел теперь запоминать; Гермиона потом поможет разобрать, что именно тут творилось. Огляделся в последний раз — по комнате, где всё началось десятилетия назад и где теперь начиналось заново. И вышел. На пороге дома Реддлов Гарри остановился. Посмотрел вниз, на мёртвую деревню, на дымок, который так и не поднялся ни над одной трубой, на церковь, на белеющую фигурку ребёнка на её ступенях. И впервые с момента пробуждения позволил себе подумать не о войне, не о Волдеморте, не о тьме внутри. А о том, что он устал. Бесконечно. Что он только что очнулся после двух лет ада — и первое, что увидел в мире живых, была вырезанная деревня и мёртвый ребёнок. Что женщина, которую он любил, теперь с другим. Что друзья его за это время выросли, изменились, построили жизни, в которых для него уже, наверное, нет прежнего места. Что он вернулся — но вернулся чужим, в мир, который шёл без него два с половиной года и научился без него обходиться. «Ради чего, — подумал он, глядя на мёртвую деревню. — Ради чего я держался там, в темноте? За что цеплялся? За Джинни — но Джинни ушла. За дом, за друзей, за нормальную жизнь — но какая теперь нормальная жизнь, когда я вот такой, и когда оно опять началось? Я вернулся в мир, которому, может, и не нужен прежний Гарри, а нужен только вот этот — тёмный, страшный, умеющий жечь мертвецов адским пламенем. Боец. Оружие. А человек никому не нужен. Даже мне самому уже, кажется, не очень.» Это была опасная мысль. Гарри узнал её — узнал тот тихий, разъедающий яд, что капал в него два года из уст Волдеморта. «Перестань любить — и боль кончится. Тебе нечего терять — значит, нечего и беречь в себе человеческого. Стань как я.» Он стряхнул эту мысль. С усилием. Как стряхивают паука с плеча. «Нет, — сказал он себе твёрдо. — Не для этого. Я держался там не для того, чтобы вернуться и сдаться. И не для Джинни одной — а для всех, кто ещё жив. Для Сириуса. Для друзей, какими бы они теперь ни стали. Для того мальчишки на ступенях, которого уже не спасти, — и для тысяч таких же, которых ещё можно. Вот для чего. И если для этого надо быть тёмным, страшным оружием — что ж. Буду оружием. Но человеком — тоже останусь. Назло ему. Назло этой твари, которая два года твердила, что человеческое во мне умрёт. Не умерло. И не умрёт. Пока есть хоть кто-то, кого я могу защитить.» И — странным образом — в этот момент, на пороге дома, где родилось всё зло, ему вдруг вспомнилась она. Тонкс. Её колючий голос у служебного входа. «Не сдохни там по-дурацки сразу после того, как воскрес». Её «переживаю по привычке». То, как она единственная не отшатнулась. Не любовь, нет — до любви было далеко, и Гарри сейчас о таком и не думал. А просто — тёплая точка. Доказательство того, что в мире живых ещё есть кто-то, кому он, вот такой новый и страшный, всё-таки не безразличен. Кто видит в нём не оружие и не чудо воскрешения, а — человека. Боевого товарища. Живого. Маленькая зацепка. Но Гарри, два года цеплявшийся за голоса в темноте, знал цену маленьким зацепкам. Он усмехнулся самому себе — криво, устало. И пошёл к мотоциклу. Пора было возвращаться. Он увидел достаточно. Он узнал, чем стал враг, — и это было хуже всего, что он представлял. Теперь надо было собирать тех, кто будет с этим врагом воевать. Орден. Аврорат. Хогвартс. Всех живых, готовых драться за то, чтобы мёртвые оставались мёртвыми. Дерзкое, наверное, будет собрание. Гарри уже представлял лица — Кингсли, Молли, старые члены Ордена, друзья. Их радость, их слёзы, их вопросы. И себя посреди всего этого — нового, чужого, в кожаной куртке, с тьмой в глазах и адским пламенем на кончике палочки. «Ну ничего, — подумал он, перекидывая ногу через байк. — Потерпят. И я потерплю. Война — она вообще про потерпеть.» Двигатель взревел. И Гарри Поттер сорвался с холма над мёртвой деревней Литтл-Хэнглтон — туда, обратно, к живым, которых предстояло вести на войну, которую все считали оконченной. А за его спиной остался дом Реддлов с кровавым кругом на пыльном полу, и мёртвая деревня, и маленькая белая фигурка на церковных ступенях, сложившая руки на груди, — ждать авроров, которые похоронят её как надо. И где-то далеко, в другой части страны, Лорд Волдеморт, Повелитель смерти, вёл свою растущую армию мёртвых к следующей цели — и не знал ещё, что мальчишка, которого он считал овощем в больничной палате, проснулся. И едет навстречу. И на этот раз — знает все его секреты. Война двух, начатая в сером безвременье, выходила в большой мир.