DOMINUS MORTIS

Разговор Джинни и Невилла случился той же ночью. Невилл не убежал из дома — хотя мог, хотя хотел. Он ушёл вниз, в пустую кухню Гриммо, сел за стол в темноте и сидел там, не зажигая света, пока не спустилась Джинни — заплаканная, растрёпанная, с лицом человека, который только что разрушил что-то и не знает, как это собрать обратно. Она остановилась в дверях. Не решаясь подойти. — Невилл, — сказала она тихо. — Я… — Это правда? — спросил Невилл, не оборачиваясь. Голос его был ровным — слишком ровным, тем ровным, за которым прячут разорванное. — То, что ты там кричала. Наверху. Про то, что любила его. Что ждала. Что… — он сглотнул, — что «почему не мне». Это правда, Джинни? Джинни молчала. И это молчание было хуже любого ответа. — Понятно, — сказал Невилл. Он наконец обернулся, и в полумраке Джинни увидела его лицо — не злое, не обиженное даже, а просто бесконечно усталое и грустное. — Знаешь, я ведь давно это чувствовал. С тех пор, как он очнулся. Как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Как замираешь, когда о нём говорят. Я всё видел, Джинни. Просто… делал вид, что не вижу. Потому что так было легче. Потому что я тебя люблю и не хотел знать, что ты, может быть, любишь не меня. — Невилл, я люблю тебя, — сказала Джинни, и шагнула наконец в кухню, к нему. — Слышишь? Люблю. То, что наверху, — это… это было не про любовь к нему. Это была ревность, глупая, собственническая, я сама её стыжусь. Я увидела его с Тонкс — и во мне взыграло что-то мерзкое, какое-то «он был мой, как он смеет». Но это не любовь, Невилл. Это уязвлённая гордость. Жадность. То, что он, которого я отпустила, нашёл кого-то раньше… раньше, чем я успела привыкнуть, что он свободен. — Слёзы текли по её щекам. — А люблю я тебя. Я выбрала тебя. И не потому, что не стало надежды на Гарри, как сказала Тонкс, — а потому, что ты… ты настоящий, ты добрый, ты рядом, ты меня видишь. Гарри — это прошлое. Девчоночья любовь, первая, обожжённая войной. А ты — это то, что я выбрала уже взрослой. По-настоящему. Невилл смотрел на неё. Долго. И Джинни не знала, верит он ей или нет, — да она и сама не до конца знала, где в её словах правда, а где то, в чём она пыталась убедить саму себя. — Я хочу тебе верить, — сказал наконец Невилл. — Очень хочу, Джинни. — Он помолчал. — Но я не дурак. И я не хочу быть тем, к кому прибежали от безысходности и держатся, пока не появится кто-то получше. Я слишком тебя люблю, чтобы быть запасным вариантом. Понимаешь? Лучше уж никак, чем так. — Ты не запасной! — Джинни опустилась на стул напротив, схватила его руки в свои. — Невилл, нет. Послушай. Да, я не разобралась в себе до конца — это правда, и врать не буду. В Гарри что-то ещё отзывается, какой-то старый уголёк, я не стану притворяться, что его нет. Но это — догорающее. Прошлое. А ты — настоящее и будущее, если ты меня не прогонишь. И я… я разберусь, Невилл. Я обещаю. Я выкину этот уголёк. Дай мне время и шанс — и я докажу, что выбрала тебя не от безысходности, а потому что ты — лучшее, что со мной случилось. Пожалуйста. И Невилл — добрый, благородный Невилл, который всю жизнь был тем, кого недооценивали, кто вырос из неуклюжего мальчишки в героя, кто умел любить тихо и крепко, — Невилл посмотрел на эту плачущую, запутавшуюся, любимую им женщину. И сделал то, что сделал бы только он. Он дал ей шанс. — Хорошо, — сказал он тихо, сжимая её руки в ответ. — Хорошо, Джинни. Я тебе верю. Или — хочу верить, что почти одно и то же. — Грустная улыбка тронула его губы. — Я не буду устраивать сцен и ставить ультиматумы. Это не по мне. Но я скажу одно, и скажу честно, раз уж всё вскрылось. — Он посмотрел ей в глаза. — Я люблю тебя. По-настоящему, всерьёз, насовсем. И я готов ждать, пока ты дожжёшь свой уголёк, пока разберёшься, пока выберешь меня окончательно и без оговорок. Я терпеливый, я умею ждать — я полжизни ждал, пока меня вообще заметят. Но, Джинни. — Голос его стал твёрже. — Если однажды я пойму, что ты со мной, а сердцем — с ним… я уйду. Сам. Без сцен. Потому что я заслуживаю женщину, которая выбрала меня целиком, а не ту, что осталась со мной, тоскуя по другому. Я слишком долго был вторым во всём, чтобы быть вторым ещё и в любви. Понимаешь? — Понимаю, — прошептала Джинни. — И я не дам тебе уйти. Я докажу. Клянусь. — Не клянись, — сказал Невилл. — Просто живи. И разберись в себе. А там посмотрим. — Он притянул её к себе, и она уткнулась ему в плечо, и они сидели так в тёмной кухне, обнявшись, — двое, у которых всё стало сложнее, но не кончилось. Они остались вместе. Не так, как раньше, — с трещиной, с недосказанностью, с уголовком, который Джинни предстояло дожечь. Но вместе. Потому что Невилл был слишком хорош, чтобы рубить сплеча, и слишком любил, чтобы уйти, не дав шанса. А Джинни — слишком дорожила тем настоящим, что у неё было, чтобы потерять его из-за догорающего прошлого. Никто не был виноват. Просто двое людей разбирались со своими сердцами, как умели, посреди войны, которая не оставляла времени даже на это. А наутро война напомнила о себе — и вместе с ней пришла надежда. Потому что начали откликаться те, кого позвали. Первой сработала линия Макгонагалл. Она разослала весточки — старым связям, выпускникам, тем, кто когда-то стоял с ней против тьмы. И они начали приходить. По одному, по двое, на площадь Гриммо, проверенные, впущенные за защитные чары, — лица из прошлого, повзрослевшие, изменившиеся, но узнаваемые. Первым явился Оливер Вуд — бывший капитан гриффиндорской команды по квиддичу, ставший профессиональным игроком, а теперь бросивший карьеру, едва узнал, что началось. Крепкий, решительный, с той же одержимостью в глазах, что когда-то гнала его гонять команду по полю на рассвете, — только теперь одержимость была другой. — Я слышал, тут собирают тех, кто готов драться, — сказал он с порога. — Я готов. Я не великий волшебник, профессор Макгонагалл знает, я больше по квиддичу. Но я быстрый, я не трус, и я ненавижу то, что эта тварь делает с нашим миром. Так что — куда встать? За ним — Симус Финниган и Дин Томас, явившиеся вместе, как всегда были вместе, со школьной скамьи. Симус — всё такой же взрывной, в прямом и переносном смысле (его дар к разрушительным заклятиям, когда-то взрывавший котлы на зельях, теперь обещал быть полезным против нежити). Дин — спокойный, основательный, повзрослевший. — Мы как услышали — сразу собрались, — сказал Дин. — Не могли не прийти. Мы же из ОД. Мы это начинали ещё мальчишками. Не бросать же на полпути. — Тем более теперь, когда есть кого взрывать, — ухмыльнулся Симус. — Нежить, говорят, хорошо горит? У меня по этой части талант. Спросите любого, кто учился со мной зельеварению. Пришла Кэти Белл — собранная, серьёзная, бывшая охотница квиддичной команды, прошедшая через проклятие ещё в школе и не сломавшаяся. Пришёл Колин Криви — уже не восторженный мальчишка с камерой, а молодой мужчина, серьёзный, решительный; война, едва не убившая его подростком, выковала из него бойца. И пришла Лаванда Браун — та, кого Грейбек когда-то едва не загрыз, кто выжил с шрамами на лице и теле, кто имел личные счёты с оборотнями и пришёл сводить их. — Я знаю, каково это — когда тебя рвёт оборотень, — сказала Лаванда тихо, и пальцы её коснулись шрамов на щеке. — Я выжила. Многие — нет. И теперь он, эта тварь, наделал из них целую армию, которая может рвать когда захочет. — Глаза её были сухими и твёрдыми. — Я хочу драться. С ними. За тех, кто не выжил. Возьмите меня. И они приходили — старая гвардия Отряда Дамблдора, повзрослевшая, разбросанная жизнью по разным дорогам, но сорвавшаяся с этих дорог в одночасье, едва позвали. Не все — кто-то завёл семью и не мог рисковать, кто-то уехал из страны, кто-то просто испугался, и их никто не винил. Но многие пришли. Десятки. И с каждым новым лицом дом на Гриммо наполнялся не просто бойцами — а той особой силой, что рождается, когда старые товарищи снова встают плечом к плечу. Гарри встречал их. И — к собственному удивлению — это было ему легче, чем он думал. Это были не чужие испуганные люди, шарахающиеся от его тьмы. Это были свои, прошедшие с ним огонь ещё мальчишками, помнившие его не «тёмным Поттером», а просто Гарри, парнем, который учил их защищаться в Выручай-комнате. И хотя они видели, что он изменился, видели тьму в его глазах, — они смотрели на него не со страхом, а с тем старым доверием, что выковалось когда-то в ОД. — Командуй, Гарри, — сказал Оливер Вуд просто, выразив то, что думали все. — Ты нас тогда учил. Научишь и теперь. Мы за тобой. И Гарри, глядя на эти лица — Вуда, Симуса, Дина, Кэти, Колина, Лаванду, десятки других, — почувствовал то, чего не чувствовал давно. Что он не один. Что за ним — встают. Не из страха, не потому, что он оружие, а потому, что верят. Как верили когда-то. Это было почти забытое чувство. И оно грело. Следующей сработала линия Флёр. Через несколько дней камин Гриммо вспыхнул зелёным, и из него шагнул — слегка пошатнувшись с непривычки к британской каминной сети — Виктор Крам. Он изменился с тех пор, как Гарри видел его в последний раз, — заматерел, раздался в плечах, в тёмных глазах появилась тяжёлая серьёзность человека, повидавшего своё. Но узнаваемая хмурая основательность осталась. — Поттер, — сказал он, пожимая Гарри руку крепко, по-мужски, без церемоний. — Флёр написала. Рассказала, что у вас творится. — Он помрачнел. — У нас на востоке про это уже знают. Слухи ползут. Вампирские кланы зашевелились — те, что веками сидели тихо, теперь поднимают головы, потому что ваш Тёмный Лорд показал им, что можно выйти из тени. Это плохо. Для всех. Не только для Британии. — Крам обвёл взглядом собравшихся. — Я приехал не один. Я привёл людей. Бойцов. Тех, кто умеет драться с тварями ночи, — у нас на востоке этому учатся с детства, у нас вампиры не в книжках, а за околицей. Мы знаем, как их бить. Серебро, кол, огонь, отсечение головы — это вы и сами знаете. Но есть тонкости. Старые приёмы. Я научу ваших. И мои бойцы встанут с вами. За Крамом из камина шагнули ещё — суровые восточноевропейские волшебники, охотники на нечисть, немногословные, основательные, с обвешанными серебром поясами и тяжёлыми взглядами людей, для которых борьба с тварями была не войной, а повседневностью. Их было немного — десяток, — но это был десяток профессионалов, знающих врага так, как не знал его никто в Ордене. — И это только начало, — сказал Крам. — Если ваше Министерство договорится с конфедерацией — придут ещё. С востока, из тех мест, где умеют воевать с тьмой. Болгария не останется в стороне. И другие. Потому что все понимают: если ваш Тёмный Лорд победит здесь — он не остановится. Он пойдёт дальше. А мир, где смерть служит одному безумцу, — это конец для всех нас. — Он мрачно усмехнулся. — Так что считайте нас личной заинтересованностью. Помогаем вам — спасаем себя. И Флёр, встречавшая Крама, переглянулась с Биллом — и в её голубых глазах была первая за долгое время искра торжества. Линия сработала. Восток откликнулся. Армия света росла. А Кингсли вернулся с заседания Международной конфедерации магов — усталый, но с новостями, которые впервые за войну были не только плохими. — Они колебались, — рассказывал он на совете. — Долго. Спорили, юлили, кивали на свои внутренние дела. Старая песня — «это британская проблема, разбирайтесь сами». — Он мрачно усмехнулся. — Но когда я показал им то, что собрал, — донесения о некромантии, о вырезанных деревнях, о ритуале над оборотнями, об армии нежити, — они перестали юлить. Потому что поняли: это не британская проблема. Это новый тип угрозы, какого мир не видел. Маг, повелевающий смертью, собирающий армию из мёртвых и тварей. Если он не будет остановлен — он не остановится на острове. — Кингсли обвёл взглядом совет. — Конфедерация не даст войска сразу — бюрократия, согласования, осторожность. Но они дали принципиальное согласие на помощь. Будут ресурсы. Будут специалисты. Будут отряды — позже, когда раскачаются. И, что важно прямо сейчас, — они официально признали Волдеморта международной угрозой. Это значит, что теперь нам будут помогать не из милости, а по договору. Это меняет всё. — Сколько ждать настоящей помощи? — спросил Гарри. — Недели. Может, месяц-два, — честно сказал Кингсли. — Конфедерация медлительна. Но она пришла в движение. А это уже немало. Впервые мы не одни против него. Впервые за нами — не только Орден, а целый мир, который начал понимать, чем ему это грозит. И Гарри, слушая, чувствовал, как впервые за всю эту войну чаша весов — пусть на крошечную, едва заметную долю — качнулась. Не в их сторону ещё. Но перестала так стремительно падать в сторону тьмы. Союзники приходили. ОД вставал. Восток слал бойцов. Конфедерация просыпалась. Маховик, который раскручивал Волдеморт, встретил наконец сопротивление. Этого было мало. Катастрофически мало против того, что собрал враг. Но это было — начало. Начало настоящего отпора. — Хорошо, — сказал Гарри. — Значит, держимся. Тушим пожары, как можем, тренируем тех, кто пришёл, ждём подмоги от конфедерации. И готовимся. Потому что когда у нас будет сила — настоящая сила, — мы перестанем обороняться. И ударим сами. — Он обвёл взглядом совет, полный новых лиц вперемешку со старыми. — Он думает, что время работает на него. Что мы будем только проигрывать и слабеть. Так вот — нет. С этого дня мы начинаем расти. И однажды нас станет достаточно, чтобы загнать его обратно в ту могилу, из которой он вылез. И впервые за долгое время совет ответил ему — не подавленным молчанием, а гулом согласия. Надежда, хрупкая, едва родившаяся, начинала расправлять крылья. А на фоне всего этого — сбора союзников, военных советов, надежды, — между Гарри и Тонкс происходило своё. После того вечера, после душа, поцелуя и разоблачения, скрывать было уже нечего. Весь дом видел. Весь Орден знал. И — что удивительно — почти все восприняли это хорошо. Молли, поохав для приличия про «слишком быстро» и «разница в возрасте», на деле была рада — она любила Гарри как сына и хотела ему счастья, а Тонкс, дерзкая и сердечная, ей всегда нравилась. Близнецы, разумеется, не упустили случая поиздеваться — отпускали шуточки про «грозу Тёмных Лордов, павшего перед авроршей с розовыми волосами», про то, как Гарри «наконец нашёл того, кто страшнее Волдеморта». Сириус был откровенно доволен — он же первый и подталкивал. Люпин — тот самый Люпин, бывший Тонкс, — улыбался грустно и тепло, и однажды отвёл Гарри в сторону и сказал просто: «Я рад за вас обоих. Правда. Она заслуживает счастья, и ты заслуживаешь. Береги её, Гарри. Лучше, чем берёг я». И в этих словах не было ни горечи, ни ревности — только великодушие человека, отпустившего своё ради чужого счастья. А Гарри и Тонкс — они были счастливы. Той осторожной, оглядывающейся на войну, но настоящей счастливостью двух людей, нашедших друг друга посреди ада. Они не таились больше — но и не выставляли напоказ. Это было не в их стиле. Просто теперь, когда Гарри возвращался с вылазки, Тонкс встречала его не как боевого товарища, а как своего мужчину; и поцелуй в коридоре, мимолётный, но жаркий, стал привычным; и руки их находили друг друга под столом на советах; и колкости их обрели новый оттенок — флирта, понятного только им двоим. — Знаешь, Поттер, — сказала Тонкс однажды вечером, когда они сидели вдвоём на той самой крыше, куда Гарри уходил от мира, и куда теперь уходил уже не один, — а ведь это даже смешно. Идёт самая страшная война на нашем веку. Мёртвые ходят, оборотни жрут деревни, твой бывший сосед по черепу собирает армию конца света. А я тут сижу с тобой на крыше, держу тебя за руку, и мне — хорошо. Вот хоть убей, хорошо. Стыдно даже. Люди гибнут, а я счастлива. — Не стыдно, — сказал Гарри, притягивая её ближе. — Это и есть то, за что мы воюем, разве нет? За то, чтобы можно было сидеть на крыше, держать кого-то за руку, и чтобы было хорошо. Если мы перестанем это чувствовать — значит, он уже победил. Значит, он отнял у нас даже это. — Он помолчал, глядя на ночной Лондон. — Так что не стыдись. Будь счастлива. Назло ему. Это, может, самое смелое, что мы можем сделать на этой войне, — оставаться счастливыми. Тонкс посмотрела на него — на этого тёмного, страшного для других, измученного войной человека, который сейчас говорил такие вещи, — и улыбнулась, и волосы её налились тёплым, нежным вишнёвым. — А ты, оказывается, романтик, Поттер, — сказала она. — Кто бы мог подумать. Гроза нежити, повелитель адского пламени — и романтик. — Только с тобой, — сказал Гарри. — И если ты кому-нибудь расскажешь — буду всё отрицать. У меня репутация. — Договорились, — рассмеялась Тонкс. И поцеловала его — там, на крыше, под звёздами, над спящим городом, посреди войны. — Это останется между нами. Грозный тёмный Поттер и его страшная тайна — он умеет быть нежным. И Гарри, целуя её в ответ, чувствовал, как скверна внутри молчит, забившись в самый дальний угол, не вынося этого тепла, этого света, этого простого человеческого счастья, — и думал, что вот оно, его спасение. Не в обещании Сириуса остановить его. Не в способе убить Волдеморта, который они ещё не нашли. А вот в этом — в женщине с вишнёвыми волосами, рядом с которой тьма в нём отступала, и он снова становился просто человеком. Просто Гарри. Которого можно любить. Внизу, в доме, кипела жизнь — собирались союзники, строились планы, тренировались бойцы, готовился отпор. Старые товарищи вставали плечом к плечу. Восток слал охотников. Мир просыпался. Надежда, хрупкая, но живая, расправляла крылья. А на крыше двое влюблённых сидели под звёздами и были, вопреки всему, счастливы. Война ещё далеко не была выиграна. Враг был силён, как никогда, и впереди ждали новые битвы, новые потери, новая тьма. И собственная тьма Гарри никуда не делась — она ждала, дремала, готовая подняться при первой же вспышке гнева или боли. Но сегодня — в этот вечер, на этой крыше, в начале чего-то нового и для Гарри с Тонкс, и для всего света, собирающего силы, — сегодня была надежда. И иногда надежды — пусть хрупкой, пусть наперекор всему — достаточно, чтобы прожить ещё один день. И встретить следующий. И драться дальше.