DOMINUS MORTIS

Колина хоронили на третий день после Йорка. Хоронили — потому что было что хоронить: Гарри упокоил его в той крипте, не дал подняться, и тело удалось вынести, когда свет вернулся в выжженный, оцепленный, мёртвый город под покровом ночи — забрать своих павших, тех, кого ещё можно было забрать. Не всех. Но Колина — да. И за одно это, за возможность похоронить мальчишку по-человечески, а не оставить его гнить нежитью в чужой крипте, — Гарри был почти благодарен той вспышке, что едва не стоила ему рассудка. Хоронили тихо, на маленьком волшебном кладбище, вдали от чужих глаз. Собрались все — Орден, ОД, союзники, кто мог. Серое небо, мелкий дождь, простой гроб. И — лица. Лица людей, потерявших одного из своих. Колин Криви. Восемнадцать лет назад — восторженный первокурсник с магловской камерой, бегавший за Гарри по коридорам Хогвартса, доводивший до белого каления своим обожанием. Потом — мальчишка, рвавшийся в бой в прошлую войну, которого не пускали из-за возраста. Потом — мужчина, выросший, возмужавший, ставший настоящим бойцом. И вот — гроб. Закрытый, потому что то, что осталось от Колина после крипты, лучше было не видеть. Говорила Макгонагалл — коротко, сухо, едва держась. О том, каким он был. О том, что дважды за последние недели бросался спасать других, не думая о себе. О том, что таким и был Отряд Дамблдора — теми, кто заслоняет собой. И о том, что они его не забудут. Потом говорил Невилл. Он встал тяжело, будто каждое слово давалось ему через силу. И сказал — глядя на гроб, не на людей: — Колин спас меня. В прошлом бою. Бросился под оборотня, который шёл мне в спину. Получил когтями — за меня. — Невилл сглотнул. — А я… я был его командиром. Я должен был его беречь. И в Йорке, в крипте, когда он снова бросился — на этот раз за ту женщину с ребёнком, — я не успел. Не уберёг. Дважды он спасал других. И я, его лейтенант, не сумел спасти его ни разу. — Голос Невилла дрогнул, но он договорил. — Прости меня, Колин. И спасибо. За женщину, за ребёнка, за меня. Ты был лучше нас всех. Храбрее. Ты заслонял — до конца. Я… я постараюсь быть достойным этого. Клянусь. И сел. И Джинни, сидевшая рядом, взяла его за руку — крепко, и в этом жесте было больше, чем в любых словах: она была с ним, в его горе, и хоть что-то между ними этой бедой, кажется, чуть склеилось. Лаванда плакала, не скрываясь. Симус и Дин стояли каменные. ОД — старая гвардия — провожали первого из своих, павшего в этой войне, и каждый понимал, что не последнего. Гарри стоял в стороне, как всегда. И молчал. Потому что слова застревали. Потому что Колин погиб, прикрывая чужие спины, — а Гарри, могучий, страшный Гарри, не успел. И потому что, упокаивая его, едва не сорвался в пропасть, едва не стал тем, против чего воевал. Колин умер достойно. А Гарри над его телом чуть не превратился в чудовище. И это знание грызло его сильнее любого горя. Тонкс нашла его руку. Сжала. Молча. И Гарри сжал в ответ — потому что только она держала его на этой стороне. Поминки были тихими. Собрались на Гриммо — без веселья, без громких речей, просто сидели вместе, поминая Колина и всех, кого Йорк забрал. И в этой общей тишине, в общем горе, Гарри замечал то, на что в горячке войны не было времени смотреть. Живых. Тех, кто рядом. Их связи, их любовь, их хрупкое человеческое тепло, которое война могла оборвать в любой миг. И ярче всего он замечал — Рона и Гермиону. Они сидели рядом, в углу, и Гермиона держала Рона за руку так, будто боялась отпустить. И Гарри вдруг осознал, с запоздалым стыдом, что за всеми боями, за своей тьмой, за Тонкс, за войной — он почти не видел, что происходит с двумя самыми близкими ему людьми. С теми, кто прошёл с ним всё. Позже, когда поминки расходились, Гарри подсел к ним. К друзьям. К тем, кого знал дольше всех. — Я давно хотел спросить, — сказал он тихо. — И всё было не до того. Как вы? Вы двое. По-настоящему как? Рон и Гермиона переглянулись. И Гермиона — устало, грустно — усмехнулась. — По-настоящему? — переспросила она. — По-настоящему, Гарри, — мы держимся. Как и все. — Она помолчала, потом, видно решившись на откровенность, которой давно ни с кем не делилась, продолжила: — Знаешь, что было самым страшным в эти два года? Когда ты лежал. Не то, что ты был при смерти. А то, что я каждый день боялась, что потеряю и Рона. Потому что война, и он лез в самое пекло, и я… — голос её дрогнул, — я просыпалась каждое утро с мыслью: сегодня. Сегодня его принесут. Как принесли тебя. И я не знала, переживу ли. Тебя-то я почти потеряла, Гарри, два года смотрела, как ты угасаешь. А если бы ещё и Рон… — Она стиснула его руку крепче. — Я бы не выдержала. Не смогла бы. Рон обнял её за плечи. И сказал — непривычно серьёзно для себя, без обычных шуточек: — А я каждый раз, идя в бой, думал об одном: вернуться. Ради неё. — Он посмотрел на Гермиону. — Знаешь, Гарри, я ведь всю жизнь был на вторых ролях. Шестой сын, друг Гарри Поттера, тень братьев. И только с ней, — он кивнул на Гермиону, — я наконец стал кем-то. Не тенью. Просто Роном, которого любят. По-настоящему. И я не собираюсь это терять. Поэтому я и вернусь. Всегда. Из любого боя. Потому что меня дома ждут. — Он усмехнулся, возвращая привычную лёгкость, но за ней было что-то очень твёрдое. — Так что не дождётесь, чтоб Рон Уизли геройски сгинул. Я слишком счастливый, чтоб помирать. И Гарри, глядя на них — на Рона, нашедшего себя в любви Гермионы, на Гермиону, держащуюся за Рона, как за якорь, — почувствовал тепло пополам с болью. Тепло — потому что вот они, его друзья, любящие друг друга, прошедшие через всё и не сломавшиеся. Боль — потому что война, и кто знает, кого она заберёт следующим. Колина забрала. Могла забрать и Рона. И Гермиону. И Тонкс. Любого. — Я рад за вас, — сказал он искренне. — Правда. И… берегите друг друга. Это сейчас — самое главное. Важнее войны, важнее всего. То, что у вас есть. Не растеряйте. — И ты береги, — тихо сказала Гермиона, бросив взгляд туда, где Тонкс о чём-то спорила с близнецами. — Своё. Я вижу, Гарри. Как она тебя… держит. Не упусти. В этом аду — это, может, единственное, ради чего стоит. И Гарри кивнул. Потому что она была права. Как всегда. Но горе горем, а война не ждала. И на следующий день после поминок — жизнь, страшная военная жизнь, потребовала своё. Первым было — Йорк. Точнее, то, что с ним делать в глазах мира. Потому что Йорк нельзя было спрятать. Большой город, десятки тысяч жителей, — не деревушка, исчезновение которой можно замолчать. Город, который за одно утро вымер. Это видели. Об этом уже гудели магловские новости, поднималась паника, ехали журналисты, военные, спасатели. И Кингсли, как Министр магии, оказался перед выбором, какого не делал ни один Министр до него. — Я говорил с ними, — сказал он на совете, мрачный, осунувшийся. — С магловским правительством. С их премьер-министром. Тайно. — Он обвёл взглядом Орден. — У меня не было выбора. Йорк не скрыть обычными методами — слишком большой масштаб, слишком много свидетелей, слишком много мёртвых. Стиранием памяти такое не лечится — это десятки тысяч человек, целый информационный пожар. Так что я пошёл к маглам. Открылся. Рассказал — не всё, но достаточно. Что есть угроза. Что Йорк — её дело. Что нам нужна их помощь, чтобы скрыть правду от паники и чтобы вместе держать оборону. — И что они? — спросил Гарри. — Поверили, — сказал Кингсли. — Не сразу. Премьер-министр думал, я сумасшедший, пока я не показал ему… кое-что. Магию. Воспоминания о Йорке в Омуте памяти. — Он усмехнулся горько. — Когда видишь своими глазами, как мёртвые встают и рвут живых, — перестаёшь считать собеседника сумасшедшим. Он поверил. И — согласился сотрудничать. Тайно. — Кингсли развернул бумаги. — Йорк официально объявят зоной техногенной катастрофы. Утечка на исследовательском объекте, заражение, — что-то в этом роде, легенду их специалисты уже стряпают. Город оцепят, эвакуируют округу, объявят карантин. Мёртвых спишут на катастрофу. Это шито белыми нитками, но это лучшее, что можно сделать. Статут устоит — пока. Но он трещит, Гарри. Держится на честном слове и на страхе маглов перед паникой. Ещё один такой Йорк — и завеса рухнет окончательно. Весь мир узнает о магии. И о войне. — Это плохо? — спросил кто-то из новичков. — Может, пусть бы узнали? Маглов миллиарды. Если они все встанут против Волдеморта… — Против Волдеморта они бессильны, — отрезал Снейп. — Вот в чём беда. Их миллиарды — но что миллиард людей против армии, которую нельзя убить? Их оружие не берёт мёртвых. Пуля проходит сквозь скелет, не причиняя вреда. Их танки и самолёты — против нежити, дементоров, вампиров? Они только погибнут — и пополнят его армию. Миллиардами. — Сиплый голос Снейпа был холоден. — Нет. Втягивать магловский мир в открытую — значит подарить Волдеморту неисчерпаемый источник трупов. Чем больше людей знает и гибнет — тем сильнее он. Статут надо держать. Любой ценой. Не ради секретности — ради того, чтобы маглы не стали топливом для его легиона. Это была страшная логика. Но верная. И все это поняли. — Но кое-что они всё же дадут, — продолжил Кингсли. — Маглы. Премьер-министр выделил нам… помощь. Отряд. Специальный. Отряд прибыл через два дня. Их было восемь — бойцы британской разведки, МИ-6, отобранные, проверенные, лучшие из тех, кому можно было доверить тайну такого масштаба. Подтянутые, дисциплинированные, в гражданском, с холодными внимательными глазами людей, привыкших к опасности. Они вошли в штаб Ордена — и было видно, что они силой воли удерживают себя в рамках, не позволяя потрясению от увиденного (магия, волшебники, рассказы о нежити) выбить их из колеи. Их командир — жилистый мужчина лет сорока, представившийся коротко «майор Рид», — оглядел собравшихся волшебников с профессиональной невозмутимостью. — Нам объяснили ситуацию, — сказал он. — Насколько такое вообще можно объяснить. Мёртвые, которые ходят. Существа из легенд. Маг, поднявший армию. — Он помолчал. — Не скажу, что мы всё это переварили. Но приказ есть приказ, а угроза реальна — мы видели материалы по Йорку. Так что мы здесь. Восемь человек. Лучшее, что могла дать страна, не поднимая лишнего шума. — Он усмехнулся невесело. — Понимаю, что для вас, со всей вашей магией, восемь парней с автоматами — небольшое подспорье. Но мы умеем то, чего не умеете вы. Разведка. Слежка. Работа в магловском мире. Координация с нашими структурами. Эвакуация гражданских. И — да, — он кивнул на ящик, который внесли следом, — мы пришли не с пустыми руками. В ящике было оружие. Специальное. — Серебро, — пояснил Рид. — Нам сказали — серебро берёт оборотней и вампиров. Так вот. — Он достал магазин, блеснувший необычным отливом пуль. — Серебряные пули. Мы переплавили, что могли, отлили под наши калибры. Не идеально — серебро мягкое, баллистика хуже свинца. Но если попасть — должно сработать. У нас винтовки, пистолеты, всё снаряжено серебром. Это наш вклад. Скромный, но всё же. И Гарри, глядя на это оружие, на этих восьмерых храбрых, дисциплинированных, обречённых людей, — испытал двойственное чувство. С одной стороны — уважение. Эти маглы пришли в войну, которую не понимали, против врага, которого не могли осмыслить, с оружием, которого едва хватало. Это было мужество. Настоящее. С другой — горькое знание правды. Которую он не стал говорить вслух, чтобы не убивать их решимость, но которую понимал ясно. Серебряные пули не спасут. Потому что дело не в серебре. Дело в том, что вампир движется быстрее, чем человек успевает прицелиться. Что оборотень в прыжке преодолевает десять метров за долю секунды. Что попасть из винтовки в тварь, несущуюся на тебя нечеловеческим зигзагом, почти невозможно — а если и попадёшь, одной пули мало, нужна очередь, а очередь серебром в мечущуюся цель — это удача, а не расчёт. Что против нежити серебро вообще бесполезно — там нужен огонь или расчленение, а пуля, даже серебряная, мёртвому что комариный укус. Что эти восемь храбрецов в первом же серьёзном бою, скорее всего, погибнут — и хорошо, если их успеют сжечь, прежде чем они встанут. Маглы были слабы. Отчаянно, безнадёжно слабы против этой войны. Их оружие, их храбрость, их дисциплина — всё это разбивалось о простой факт: нельзя застрелить смерть. Но они пришли. Зная, что слабы. И всё равно пришли. И в этом было что-то, перед чем Гарри склонял голову. — Спасибо, майор, — сказал он. — Серьёзно. Я не буду врать, что ваши восемь человек переломят войну. Не переломят. Враг страшнее, чем вы можете представить. Но вы пришли. И то, что вы умеете — разведка, координация, работа в вашем мире, эвакуация людей, — это нам нужно. Очень. Так что добро пожаловать. И… берегите себя там. Серебро серебром, но против тварей главное — не геройствовать. Держитесь за наши спины. Мы прикроем, чем сможем. Рид кивнул — оценив честность. — Принято, — сказал он. — Будем за вашими спинами. Но если придётся — постоим и за себя. Мы не из пугливых. «Знаю, — подумал Гарри. — В том и беда, что не из пугливых. Храбрые гибнут первыми.» А был среди прибывших и ещё один магл. Не из МИ-6. Сам по себе. Сержант Дэвис — тот самый полицейский из Йорка, которого Гарри спас в соборе. Он пришёл на Гриммо вместе с отрядом Рида — Кингсли, узнав о выжившем свидетеле-полицейском, привлёк его как связного, человека, знающего и магловские структуры, и — теперь — правду о войне. Но Дэвис пришёл не только поэтому. Гарри нашёл его вечером — сидящего в одиночестве в углу, с пустым, выжженным взглядом человека, потерявшего всё. — Сержант, — сказал Гарри, подсаживаясь. — Как вы? Дэвис долго молчал. Потом сказал — глухо, ровно, страшно ровно: — Моя жена была в Йорке. И дочь. Дома, когда это началось. — Он смотрел в стену. — Я был на дежурстве, в центре. А они — дома, на окраине. Я не успел. Когда всё кончилось… когда вы вытащили меня и остальных… я вернулся туда. К дому. После. — Голос его не дрожал, и это было хуже дрожи. — Их не было. Ни тел. Ничего. Только кровь. Они… они теперь там. Среди этих. Среди мёртвых. Моя Сара. Моя дочка. Ей было восемь. Дочке. Восемь лет. — Он наконец повернулся к Гарри, и в глазах его было то, что Гарри слишком хорошо знал, — выжженная горем пустота. — Они ходят там сейчас. Мёртвые. Моя семья. И я не могу даже похоронить их. Потому что хоронить нечего, а то, что ходит, — это уже не они. Гарри молчал. Потому что слов не было. Потому что это было то самое — особая жестокость новой войны, отнимающая у горя даже могилу. — Я хочу драться, — сказал Дэвис. — С вами. Я знаю, я простой магл, я ничего не могу против этого, я видел. Но я не могу сидеть и ничего не делать. Не после Сары. Не после дочки. Дайте мне хоть что-то. Хоть пули носить, хоть гражданских выводить, хоть что. Только не отправляйте меня обратно — в мир, где люди не знают, и пьют чай, и жалуются на погоду, пока… пока моя семья ходит мёртвой. Я не смогу так. Я сойду с ума. Дайте мне драться. Прошу. И Гарри — глядя на этого сломленного, выжженного, но не сдавшегося человека, потерявшего всё и просящего лишь об одном: о возможности не быть бесполезным в своём горе, — Гарри понял его. Слишком хорошо понял. Потому что сам был таким — после комы, после потери себя, после всего. И потому что знал: иногда возможность драться — единственное, что держит человека, у которого отняли всё остальное. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся. Будешь с отрядом Рида — ты знаешь магловский мир, знаешь Йорк, пригодишься. И будешь учиться. Драться по-настоящему мы тебя не научим — не за месяц, не магла. Но выводить людей, держать оборону, носить серебро, координировать — этому научим. И ты будешь полезен. И не будешь бесполезен в своём горе. — Он положил руку на плечо Дэвиса. — Я не верну тебе семью, сержант. Никто не вернёт. Но я могу дать тебе врага, на которого направить эту боль. Это немного. Но иногда этого хватает, чтобы не сойти с ума. Я знаю. Сам так живу. И Дэвис кивнул — и в выжженных его глазах появилось что-то. Не надежда — для надежды было поздно. А — цель. Опора. То, ради чего вставать по утрам, когда всё остальное отнято. И Гарри, уходя, думал о том, что война растёт. Что она уже не магическая разборка в тени — она выплеснулась в мир, забрала Йорк, забрала семью Дэвиса, втянула МИ-6 и магловского премьера, и будет тянуть дальше, всё больше, всё страшнее, пока не охватит всё. Конец света не различал магов и маглов. Смерть приходила за всеми. Как и обещал Волдеморт. Но самое важное в эти дни передышки происходило не на советах и не с маглами. А в библиотеке Гриммо, где Гермиона, после похорон, после поминок, после всего, — снова зарылась в книги. Потому что Гермиона горевала по-своему: работая. Ища. Потому что верила, упрямо, отчаянно, что у всего есть ответ, надо лишь искать достаточно упорно. И вот однажды ночью она позвала Гарри. — Я думала, — сказала она, и вокруг неё громоздились раскрытые тома, древние, запретные, добытые правдами и неправдами. — После Йорка. После Дамблдора. Я думала об одном: почему он непобедим. Волдеморт. Почему мы не можем его убить — по-настоящему. Не отогнать, не ранить, а убить. — Она подняла на Гарри усталые, горящие глаза. — И, кажется, я начала понимать. Не всё. Краешек. Но — начала. — Говори, — сказал Гарри, садясь. — Он стал сродни смерти, — сказала Гермиона. — Это мы знаем. Он перешёл какую-то грань, привязал себя к смерти как к источнику силы. Поэтому его нельзя убить обычным способом — как нельзя убить саму смерть. Но, Гарри. — Она подалась вперёд. — Вот что не давало мне покоя. Если он по ту сторону грани, сродни смерти, — почему он вообще здесь? Среди живых? Почему он ходит по земле, плетёт свои узлы, командует армией? Смерть не ходит среди живых. Смерть — по ту сторону. А он — здесь. Значит… значит, что-то держит его здесь. Что-то заземляет. Привязывает к миру живых, не даёт окончательно уйти за грань, откуда он черпает силу. Какой-то якорь. Гарри слушал — и что-то внутри у него отзывалось. Глухо. Тревожно. — Якорь, — повторил он. — Как… как хоркруксы? Осколки души? — Нет, — покачала головой Гермиона. — Хоркруксов больше нет, мы все их уничтожили в прошлую войну, перед битвой за Хогвартс. И душу он больше не дробил — после возрождения он пошёл другим путём, через смерть, не через душу. Нет, это что-то иное. Я думаю… — она замялась, — я думаю, это его паутина. Сеть узлов. Мы считали её просто оружием — способом поднимать мёртвых на расстоянии. Но что, если она — больше? Что, если эта сеть — его корневая система? То, чем он держится за мир живых, черпая силу из смерти через эти узлы? Тогда у сети должен быть центр. Сердце. Главный узел, питающий всё. И если найти его и разорвать… — Она замолчала. — …то можно отправить его обратно за грань, — закончил Гарри тихо. — Может быть, — сказала Гермиона. — Это только теория, Гарри. Догадка. Я не знаю, права ли. Не знаю, где это сердце и как его разорвать. И — есть ещё кое-что, чего я не понимаю. — Она нахмурилась. — Даже если найти сердце паутины — кто сможет его разорвать? Это власть над смертью. Чтобы оборвать связь Мастера смерти с миром, нужна… нужна равная сила. Равное право. А такого нет ни у кого. Кроме… Она осеклась. Посмотрела на Гарри. И Гарри почувствовал, как по спине пробежал холод. Потому что в этот самый миг — когда Гермиона произнесла «равное право над смертью», — что-то в нём отозвалось. Глубоко. На дне. Та певерелловская кровь, то наследие, что влилось в него и в Волдеморта. Та сила, которой он упокаивал мёртвых, которой едва не сорвался в крипте. И — что-то ещё. Тонкое. Почти неощутимое. Какая-то ниточка, протянутая куда-то вдаль, к северу, к врагу, — связь, которую он считал оборванной при пробуждении, но которая, он вдруг понял с ледяной ясностью, оборвалась не до конца. Он чувствовал Волдеморта. Слабо, на самом краю восприятия, как фантомную боль в ампутированной конечности, — но чувствовал. Всё это время. Просто не отдавал себе отчёта. И эта ниточка — она вела от него к Волдеморту. И от Волдеморта — к нему. — Гарри? — Гермиона смотрела на него встревоженно. — Что с тобой? Ты побледнел. — Ничего, — сказал Гарри, загоняя поглубже то ледяное, тревожное предчувствие, что шевельнулось в нём. — Просто… устал. — Он не стал говорить ей о ниточке. Сам ещё не понимал, что это значит. И боялся — боялся того, на что это намекало. — Продолжай искать, Гермиона. Сердце паутины. Равное право над смертью. Ты на верном пути, я чувствую. Копай дальше. — Копаю, — сказала Гермиона. — Но, Гарри… кто? Кто может иметь равное право над смертью, кроме самого Волдеморта? Кто способен оборвать связь Мастера смерти? Я не знаю такого. Никого. Гарри молчал. Потому что он, кажется, начинал понимать — кто. Хоть и гнал эту мысль изо всех сил. Тот, в чьей крови течёт то же наследие. Тот, у кого Волдеморт это наследие украл. Тот, кого с Волдемортом до сих пор связывает не до конца оборванная ниточка. Он сам. Но он не сказал этого вслух. Ни Гермионе, ни кому-либо. Спрятал. Запер. Потому что мысль была слишком страшной, слишком сырой, слишком похожей на пропасть. И потому что он не был готов — пока — заглянуть в эту пропасть до дна и увидеть, какую цену она потребует. — Не знаю, — сказал он наконец Гермионе. — Но мы выясним. Рано или поздно. Ищи дальше. Это — первая настоящая зацепка за всю войну. Первый намёк, что его вообще можно одолеть. Не упусти её. И ушёл — унося в себе ледяное, тревожное, ещё не оформившееся знание. Ниточку, ведущую к врагу. И тень догадки о том, что ключ к победе над Волдемортом — и цена этой победы — может скрываться там, где он меньше всего хотел искать. В нём самом. В ту ночь Гарри долго не спал. Он лежал, прислушиваясь к себе, — к той ниточке, что нащупал, к тому отзвуку чужого присутствия на краю сознания. И чем дольше прислушивался, тем яснее понимал: она есть. Тонкая, почти неощутимая, но есть. Связь с Волдемортом не оборвалась полностью. Что-то осталось. Что-то их всё ещё соединяло. И если Гермиона права — если Волдеморт держится в мире живых через якорь, через сердце паутины, — то что, если этот якорь… Он не додумал. Не позволил себе. Слишком страшно. Рядом тихо дышала Тонкс — пришла к нему, как приходила теперь часто, и спала, положив голову ему на плечо, тёплая, живая, настоящая. И Гарри, чувствуя её рядом, чувствуя, как от её тепла отступает скверна, как затихает та тревожная ниточка, как становится легче, — подумал, что вот оно, спасение и проклятие разом. Потому что рядом с ней ему было хорошо. И рядом с ней тьма в нём молчала. И — он только теперь это осознал, с похолодевшим сердцем, — рядом с ней, когда он был в свете, та ниточка к Волдеморту тоже слабела. Будто его свет, его любовь, его человечность — обрывали связь с врагом. А когда он погружался во тьму — как в крипте, — ниточка крепла. Связь с Волдемортом усиливалась. Будто тьма в нём и тьма во враге тянулись друг к другу. «Свет ослабляет связь, — подумал Гарри, холодея. — Тьма — усиливает. Чем больше во мне его — тем мы ближе. Чем больше во мне меня самого, света, её, — тем дальше.» Это было важно. Невероятно важно. Это был ключ — он чувствовал, — ключ ко всему. К тому, как победить. К тому, какова цена. К тому, какую роль играет он сам, и Тонкс, и его метание между светом и тьмой. Но ключ этот был ещё в тумане. Намёк, предчувствие, краешек огромной и страшной правды, которую ему предстояло однажды узнать целиком. Гарри обнял спящую Тонкс крепче. И она, не просыпаясь, прижалась ближе. И тьма в нём молчала. И ниточка к врагу слабела. И на эту ночь — этого было достаточно. Завтра он снова будет искать. Думать. Готовиться. Воевать. А сегодня — он просто держал в объятиях женщину, которая была его светом, его якорем, и, может быть — он начинал это смутно подозревать, — его единственным оружием против тьмы, что грозила поглотить и его, и весь мир. Передышка кончалась. Впереди ждала новая буря. Но они встретят её. Вместе.