DOMINUS MORTIS

Гермиона нашла выход через семь минут. Семь минут, которые в осаждённом соборе тянулись как часы, — пока снаружи тысячи мёртвых ломились в заваленный вход, пока трещала и крошилась под их напором баррикада из обрушенной кладки, пока выжившие в гулкой тьме храма считали удары собственных сердец. — Крипта! — раздался её голос из зеркала, искажённый, торопливый. — Под собором — древняя крипта, ещё норманнская, а под ней — старый ход, его прорыли монахи столетия назад на случай осады, он выводит за городские стены, к реке! Гарри, слушай: вход в крипту — за алтарём, спуск по лестнице. Ход начинается в дальнем углу крипты, заложен камнем, но проломить можно. Он выведет вас за стены — туда, где нет купола, и можно будет аппарировать! Это ваш шанс! Единственный! — Принял, — отозвался Гарри. — Идём. Он обвёл взглядом своих — горстку, забившуюся в утробу собора. Тонкс. Рон. Невилл с зазубренным мечом. Колин — бледный, с перевязанным ещё с прошлого боя плечом, но держащийся. Лаванда, Кэти, Симус, Дин. Двое уцелевших охотников Крама. И сержант Дэвис со своими горожанами — десяток перепуганных маглов, женщины, старик, двое детей, цеплявшихся за взрослых. — Слушайте все, — сказал Гарри. — Есть ход. Под собором, через крипту, за стены. Там можно будет аппарировать. Но идти придётся быстро и тихо. С нами маглы, дети — их прикрываем в первую очередь. — Он посмотрел на бойцов. — Боевые — по краям и в хвосте. Гражданских — в середину. Я иду первым, проламываю ход. Тонкс, Невилл — со мной, в голове. Рон — командуешь хвостом, держишь тыл, потому что когда они поймут, что мы уходим, — полезут следом. Колин, Симус — с Роном, прикрывать отход. Пошли. Быстро. И они двинулись — через тёмную утробу собора, к алтарю, за который уходила лестница в крипту. Спуск в крипту был спуском в саму смерть. Древняя норманнская крипта — низкая, сводчатая, с толстыми приземистыми колоннами, — была усыпальницей. Веками здесь хоронили — епископов, знать, монахов, — и теперь, под властью некромантии Волдеморта, мёртвые шевелились и тут. Не все ещё поднялись — глубоко под собором, далеко от площади, зов некроманта доходил слабее, — но шевелились: скреблись в саркофагах, тянулись иссохшими руками из ниш, поднимались по одному из древних захоронений. Гарри шёл первым — выжигая их, прокладывая путь огнём, освещая мрачную крипту багровыми отсветами. Тонкс и Невилл рядом — добивали тех, кто лез сбоку. За ними — цепочка гражданских, прижавшихся друг к другу, в ужасе озирающихся на оживающие гробницы. В хвосте — Рон с прикрытием, держащий лестницу, по которой уже начинала просачиваться сверху нежить, прорвавшаяся-таки в собор. — Быстрее! — командовал Гарри, проламывая путь. — Не отставать! Дети — на руки, не отпускайте! Они дошли до дальнего угла крипты — до заложенной камнем стены, за которой, по словам Гермионы, начинался ход. Гарри ударил по кладке — раз, другой, разрушающим, — и древние камни поддались, осыпались, открывая чёрный зев старого подземного хода, дохнувшего сыростью и холодом. — Есть! — крикнул Гарри. — Ход открыт! Гражданские — первыми! Дэвис, веди своих, не останавливайтесь, ход прямой, выведет к реке! Тонкс, иди с ними в голове, прикрывай! Невилл — следом! Я держу здесь, пока все не пройдут! И гражданские полезли в ход — торопливо, в ужасе, подталкиваемые бойцами; Дэвис первым, ведя за собой горожан, Тонкс с ними, прикрывая. За ними — бойцы ОД, по одному. Гарри стоял у пролома, держа крипту, выжигая лезущую отовсюду нежить, пропуская своих в спасительный ход. А сверху, по лестнице из собора, нежить уже хлынула потоком. Рон держал хвост сколько мог. Он стоял у подножия лестницы с Колином и Симусом, и они втроём сдерживали поток мёртвых, ломившихся в крипту сверху, давая остальным уйти в подземный ход. Рон командовал — резко, точно: «Симус, взрывай лестницу! Колин, держи левую колонну! Не пускаем их в спину уходящим!» Симус метнул взрывное — и часть лестницы обрушилась, на время завалив проход, погребая под камнями десяток мертвецов. Но это была отсрочка. Нежить лезла отовсюду — из обрушенного прохода, из боковых ниш, из самих стен крипты, где веками лежали мёртвые. — Уходите! — крикнул Гарри от пролома. — Рон, все прошли! Колин, Симус — отходите к ходу, я прикрою! Рон с Симусом начали отступать к пролому, отбиваясь. А Колин — Колин на миг замешкался. Один из мертвецов — огромный, в истлевшем епископском облачении, поднявшийся из ближнего саркофага, — прорвался сбоку, между колонн, и рванулся не к Колину, а мимо него — к ходу, к спинам уходящих гражданских, к замешкавшейся в хвосте женщине с ребёнком на руках, не успевшей нырнуть в подземелье. И Колин не раздумывал. Так же, как в прошлом бою, когда он бросился наперерез оборотню, спасая Невилла, — так же и теперь, не колеблясь ни секунды, Колин Криви метнулся наперерез мёртвому епископу. Заслонил собой женщину с ребёнком. Всадил в нежить серебряный кинжал, оттолкнул её от хода, от спин уходящих — И мертвец, разворачиваясь, полоснул его. Не когтями — у этого их не было, — а просто всей своей мёртвой тяжестью, всей силой, обрушился на Колина, повалил, и за ним навалились другие, хлынувшие в образовавшуюся брешь, и Колин исчез под грудой мёртвых тел. — КОЛИН! — заорал Невилл, рванувшись назад из хода. — КОЛИН, НЕТ! — НЕВИЛЛ, СТОЙ! — Гарри перехватил его, не пустил. — Поздно! Его не вытащить! Но Колин ещё кричал — там, под грудой мёртвых, страшно, коротко, — и этот крик резал по живому, и Невилл рвался, и Рон с Симусом застыли в ужасе, не в силах помочь, потому что между ними и Колином была стена нежити. А потом крик оборвался. И Гарри понял, что сейчас будет. Что сейчас Колин — добрый, храбрый Колин, дважды кинувшийся спасать других, — встанет. Среди тех, кто его убил. И пойдёт на своих. Как вставали все. И что-то в Гарри — лопнуло. Это была не та расчётливая ярость, что вела его в боях. Это было другое — горячее, чёрное, ослепляющее. Боль, ярость, бессилие — всё разом, всё то, чем питалась скверна, — взвилось в нём такой волной, что чужое внутри взревело от наслаждения и хлынуло наружу, и Гарри перестал быть собой. — НЕТ, — выдохнул он, и голос был не его — глубокий, страшный, идущий из самой бездны. И крипту захлестнуло. Он обрушил на нежить — на всю, на сотни мёртвых в крипте — такую волну чёрной разрушающей силы, какой не выпускал никогда. Не адское пламя — нечто хуже, темнее, певерелловское, рвущее саму материю мёртвой плоти. Крипта почернела. Воздух взвыл. Десятки, сотни мертвецов разорвало в прах разом, в пыль, в ничто, — включая груду тел над Колином, включая то, что было Колином, упокоив его хотя бы так, не дав подняться. И Гарри не остановился. Скверна, прорвавшаяся, опьянённая, гнала его дальше — ещё, ещё, рви, жги, уничтожай, отомсти за него, за всех, утопи этот город мёртвых в чёрном огне, — и Гарри чувствовал, как теряет себя, как растворяется в этой тёмной, сладкой, всепоглощающей ярости, как становится — ею, тьмой, чужим, как сбывается то, чего он боялся больше всего. Воздух вокруг него почернел совсем. Глаза его — Рон увидел это и похолодел — налились тьмой, чужой, нечеловеческой. Он поднимал руки, чтобы обрушить ещё одну волну, уже не разбирая, где враг, где свои, готовый разнести всё, — — ГАРРИ! Голос Тонкс. Она вынырнула из хода — услышав, почувствовав неладное, — и бросилась к нему, не побоявшись черноты, клубящейся вокруг него, не побоявшись этих залитых тьмой глаз. — ГАРРИ! — Она схватила его за лицо, обеими руками, развернула к себе, заставила смотреть на неё. — Гарри, посмотри на меня! ЭТО Я! Вернись! Слышишь?! Колина не вернуть, его нет, но ты ещё здесь, ты ещё Гарри, не смей уходить туда! Не смей! ВЕРНИСЬ КО МНЕ! И Гарри — захлёстнутый тьмой, почти потерянный, — сквозь чёрную пелену увидел её лицо. Её глаза. Почувствовал её ладони на своём лице — тёплые, живые. Услышал её голос — не страх, не мольбу, а отчаянную, яростную любовь. И тьма — дрогнула. Потому что любовь была её ядом. И когда Тонкс держала его лицо в ладонях, когда смотрела на него так, когда вкладывала в свой крик всю себя, — чужое в нём, опьянённое яростью, вдруг наткнулось на то, чего не выносило. На тепло. На свет. На любовь. И захлебнулось. Отступило. Поползло обратно в свой угол, скуля, выдавленное тем единственным, что было сильнее его. Чернота схлынула с глаз Гарри. Он моргнул. Покачнулся. И — вернулся. Стал собой. Опустошённый, дрожащий, в ужасе от того, что чуть не сделал, от того, как близко был к краю, — но собой. — Дора, — выдохнул он, цепляясь за её руки. — Я… я чуть не… я почти… — Но не ушёл, — сказала Тонкс твёрдо, не отпуская его лица. — Не ушёл. Я тебя удержала. И буду держать. Всегда. Слышишь? Но сейчас — соберись. Соберись, Гарри. Нам надо вывести людей. Колин погиб не зря — он спас ту женщину с ребёнком. Не дай его смерти быть напрасной. Выведи их. Давай. Я рядом. И Гарри — собрался. Запер тьму обратно, усилием, на любви к стоящей перед ним женщине, на её голосе, её прикосновении. И кивнул. — Уходим, — сказал он хрипло. — Все — в ход. Сейчас. Они вышли через подземный ход к реке, за городскими стенами, — и там, где кончался антиаппарационный купол, аппарировали прочь. Все, кто дошёл. Бойцы, гражданские, дети, сержант Дэвис со своими горожанами. Все — кроме Колина. Колин Криви остался в крипте Йоркского собора — упокоенный чёрным огнём Гарри, не вернувшийся нежитью, и на том спасибо. Мальчишка с камерой, восторженный первокурсник, бегавший когда-то за Гарри по Хогвартсу. Выросший в бойца. Дважды кинувшийся спасать других — и во второй раз не вернувшийся. Они вышли. Большинство выжило. Но Йорк — Йорк погиб. Свет собрался на окраине — те, кто уцелел, выбрался, вырвался из лабиринта мёртвых улиц. И их было меньше, чем вошло. Намного меньше. Йорк было не спасти. Это поняли все. Десятки тысяч жителей — мертвы или обращены. Древний город пал — целиком, за одно утро, став городом мёртвых, армией нежити, которую Волдеморт пополнил разом больше, чем за все предыдущие месяцы. Те, кого свет успел вывести, — сотни. Капля. Из десятков тысяч. Кингсли стоял на окраине, глядя на зарево над павшим городом, серый, постаревший на десять лет за одно утро. — Мы спасли… сколько? — спросил он глухо. — Триста? Четыреста? Из скольких? — Он не закончил. — Это не победа. Это даже не поражение. Это… бойня. Катастрофа. Он стёр город, Гарри. Целый город. И пополнил свою армию десятками тысяч мёртвых. За одно утро. — И сделал это на глазах у всего магловского мира, — добавил Гарри глухо, глядя на тех самых маглов — на сержанта Дэвиса, на спасённых горожан, сбившихся в ошеломлённую, ничего не понимающую кучку. — Статут сорван, Кингсли. Окончательно. Тысячи маглов видели нежить, видели магию, видели конец света. Это не скрыть. Их мир теперь знает. Или скоро узнает. — Я знаю, — сказал Кингсли тяжело. — И мне придётся с этим что-то делать. Говорить с их правительством. С их премьер-министром. Тайно, пока тайно, — но придётся. Потому что это больше не наша война. Это война всех. И маглы в ней — теперь тоже. Беззащитные. Гибнущие первыми. — Он повернулся к Гарри. — Но это потом. Сейчас — потери. Кого мы потеряли? И начали считать. Из отряда Гарри — Колин Криви. Из других групп, отрезанных в городе, не вышедших из лабиринта, — ещё несколько; кого-то вывели, кого-то нет, кто-то остался там навсегда, в городе мёртвых. Авроры. Орденцы. Бойцы. Не катастрофически много по меркам того ада — свет научился воевать, выводить, отступать, — но каждый был свой, и каждая смерть резала. А Колин — Колин был тот, по ком плакали особенно. Невилл сидел в стороне, на земле, обхватив голову руками. Колин дважды спасал — сначала его, Невилла, в прошлом бою, потом эту женщину с ребёнком в крипте. И Невилл, командир, не сумел его уберечь — ни в тот раз, ни в этот. Лаванда плакала, не скрываясь. Симус и Дин молчали, белые. ОД — старая гвардия, прошедшая через всё, — впервые за эту войну потеряла одного из своих, и потеряла так, спасая других, и это было и горько, и страшно, и — по-своему — достойно Колина. Гарри отошёл в сторону. Один. Ему надо было — отдышаться. Прийти в себя. После всего: после Йорка, после крипты, после того, как он сам, своими руками, едва не стал тем, чего боялся. Тонкс нашла его — как всегда находила. — Эй, — сказала она тихо, подойдя. — Ты как? — Я чуть не сорвался, Дора, — сказал Гарри, не глядя на неё. — Там, в крипте. Когда Колин… я потерял себя. Совсем. Я бы разнёс всё — и своих тоже, и тебя, и гражданских, всех, — если бы ты меня не остановила. Я был — им. Тьмой. Я чувствовал, как растворяюсь в ней, и мне было — хорошо. Сладко. Понимаешь? Мне было сладко уничтожать. — Он наконец повернулся к ней, и в глазах был ужас перед самим собой. — Вот что я такое, Дора. Вот как близко я к краю. Одна смерть друга — и я почти сорвался в пропасть. А впереди их будет ещё много. Этих смертей. Сколько я выдержу, прежде чем сорвусь окончательно? И что, если в следующий раз тебя не окажется рядом, чтобы меня вытащить? Тонкс взяла его лицо в ладони — снова, как в крипте. — Я буду рядом, — сказала она твёрдо. — В следующий раз и во все следующие разы. Это не обсуждается, Поттер. Я тебя из этой пропасти буду вытаскивать столько раз, сколько понадобится. Хоть каждый день. — Она посмотрела ему в глаза. — А насчёт «что ты такое» — я тебе скажу, что ты такое. Ты человек, который в аду, потеряв друга, чуть не сорвался — а потом услышал меня и вернулся. Не сорвался. Вернулся. Тьма тебя звала — а ты выбрал свет. Меня выбрал. Вот что ты такое, Гарри. И пока ты выбираешь возвращаться — ты ещё ты. А я прослежу, чтобы ты выбирал. Всегда. И Гарри, держась за её руки, за её слова, за её любовь — единственное, что вытащило его из черноты, — кивнул. И обнял её. Крепко, отчаянно, посреди этого страшного дня, на окраине павшего города, под зловещим заревом. Потому что она была права. Он вернулся. Благодаря ей. И пока она была рядом — у него был шанс не сорваться. Один-единственный, хрупкий шанс. Зовущийся Дора. Они вернулись на Гриммо к вечеру — измотанные, опустошённые, оплакивающие Колина и всех, кого не спасли, оглушённые масштабом катастрофы. Йорк пал. Десятки тысяч мёртвых пополнили армию Волдеморта. Статут сорван, маглы втянуты в конец света. Хуже дня в этой войне ещё не было. Но они не знали ещё худшего. Не знали, что Йорк был лишь отвлечением. Что пока они захлёбывались в той бойне, Волдеморт сделал свой настоящий ход — за сотни километров, у тихого озера, над расколотой гробницей. Они узнали об этом через два дня. Когда разведка Кингсли — те немногие глаза, что свет держал у врага, — донесла невозможное, немыслимое, то, во что отказывался верить разум. Что у гробницы Дамблдора в Хогвартсе — пусто. Что белый мрамор расколот. Что тело величайшего волшебника эпохи — исчезло. И что в стане Волдеморта видели — новую фигуру. Высокую. В истлевшем погребальном одеянии. С длинной белой бородой. С глазами, горящими синим могильным огнём. Стоящую по правую руку от Повелителя смерти. Командующую армией мёртвых. Дамблдора. Мёртвого Дамблдора. И когда эта весть дошла до Ордена — до Гарри, до Сириуса, до Макгонагалл, которая знала Альбуса дольше всех и которая, услышав, опустилась на стул, побелев, не в силах вымолвить ни слова, — над ними всеми навис ужас, какого не было даже после Йорка. Потому что одно дело — воевать с Волдемортом и его легионом мёртвых. И совсем другое — знать, что этим легионом теперь командует Альбус Дамблдор. Сильнейший волшебник их времени. Тот, кто когда-то был единственным, кого боялся сам Волдеморт. Поднятый из могилы. Лишённый души. Обращённый в полководца смерти. Война только что стала несравнимо страшнее. И Гарри, глядя на побелевшие лица вокруг, на сломленную Макгонагалл, на помрачневшего Сириуса, — чувствовал, как внутри поднимается холодное, отчаянное понимание: что бы они ни делали, как бы ни росли, сколько бы союзников ни собирали, — Волдеморт всегда был на шаг впереди. Всегда страшнее. Всегда — побеждал. И что найти способ остановить его — настоящий способ, а не латание дыр — нужно было не когда-нибудь. А сейчас. Немедленно. Пока не стало совсем поздно.