DOMINUS MORTIS

Оборотни хлынули из выходов, как гной из вскрытой раны. Из главного ствола, из боковых, из вентиляционных — отовсюду разом, выкуренные дымом, обезумевшие от едкой гари в лёгких, от ярости, от того, что их потревожили в логове. Огромные, обращённые, с дымящейся шерстью и налитыми кровью глазами, они рвались наверх, к тем, кто посмел их выкурить, — десятки тварей, каждая быстрее и сильнее человека, каждая — машина для убийства. И свет встретил их. У главного ствола, где стоял Гарри, первыми ударили люди Рида. Восемь стволов рявкнули разом — серебряные пули встретили тварей, лезущих из узкого горла шахты по одной, по две, как и рассчитывали. В бутылочном горлышке выхода, на открытом, освещённом закатом пространстве, маглы попадали — не всегда, серебро мягкое, баллистика капризная, цель быстрая, — но попадали. И там, где металл входил в плоть оборотня, тварь визжала, спотыкалась, оседала — серебро жгло их изнутри, отравляло, замедляло. Одной пули было мало, чтобы убить. Но валило, давало время. — Добивайте упавших! — командовал Гарри, и его группа добивала тех, кого свалило серебро: рассекающие проклятия сносили твари голову; взрывное разносило в клочья; разрушающее, что Гарри принёс из чужой головы, рвало мёртвую и живую плоть изнутри. Билл бил рассекающими — точно, методично, отсекая лапы, вспарывая глотки. Кэти Белл, бывшая охотница, не мазала ни разу — её оглушающие не валили тварей, зато её режущие чары находили сухожилия, подрубали, роняли оборотней под добивающий удар. Это работало. Серебро Рида валило, магия света добивала. Бутылочное горлышко выхода работало против стаи — твари не могли вырваться все разом, лезли по одной-две, и каждую встречали залп и сталь заклятий. Но оборотней было много. И они были — в ярости. У боковых выходов было тяжелее. Рон, командовавший одной из групп, быстро понял: лобовая оборона не выдержит, твари слишком быстры и сильны для прямого столкновения. И сменил тактику — ловить, а не встречать грудью. — Не подпускайте на прыжок! — командовал он. — Гермиона, ловушки! Дин, по флангам! Не лоб — фланги! И Гермиона, мастер сложных чар, развернула то, что готовила. Зачарованную землю у выхода, превращавшуюся в вязкую трясину под лапами тварей, сковывавшую их движение. Режущие нити, натянутые в воздухе невидимыми струнами, рассекавшие тех, кто на них налетал на полном ходу. Чары дезориентации, путавшие хищное чутьё оборотней, заставлявшие их терять направление. Твари, вырывавшиеся из бокового выхода, вязли, путались, налетали на невидимые лезвия — и группа Рона расстреливала их с флангов рассекающими и взрывными, не подставляясь под прямой удар. У выхода Невилла было ещё иначе. Невилл, с его серебряным мечом — настоящим, выкованным из серебра клинком, который дал ему Крам, — встал в горле выхода сам. И рубил. Как воин из старых легенд, как тот, кем он стал на этой войне. Твари лезли — он сносил им головы, отсекал лапы, бил серебром по живому, и каждый удар жёг оборотней так, что они визжали. А его группа прикрывала с боков заклятиями, не давая тварям обойти. Это был страшный, кровавый, физический бой — серебряный клинок против когтей, — и Невилл вёл его с холодной яростью человека, помнящего Колина, помнящего всех павших. У каждого выхода свет дрался по-своему — тем, что подходило: серебром, сталью, ловушками, проклятиями, тактикой. Стаю Грейбека встретили не одним приёмом, а умной, многослойной, безжалостной обороной. И стая несла потери. Тяжёлые. Оборотень за оборотнем падал — от серебряной пули, от клинка, от рассекающего, от ловушки. Но и свет платил. Потому что оборотни в ярости были страшны. У главного ствола одна тварь — огромная, прорвавшаяся сквозь серебряный залп, израненная, но не остановленная, — врезалась в группу Гарри прежде, чем её успели свалить. И прежде, чем кто-либо среагировал, достала одного из людей Рида — молодого бойца, не успевшего уклониться. Когти вспороли ему грудь, отшвырнули, и магл рухнул на камни, заливая их кровью. Рид выматерился, всадил в тварь остаток магазина — серебро вошло, оборотень взвыл, — а Гарри добил его разрушающим проклятием, рванувшим зверя изнутри. Но молодой боец был уже мёртв — когти прошли слишком глубоко. — Сэндерс! — Рид метнулся к нему, но поздно. Молодой агент был мёртв. Один из восьми. Магл, пришедший в войну, которую не понимал, с оружием, которого едва хватало, — и погибший в первом же серьёзном бою, как Гарри и предвидел, как боялся. И это была не последняя потеря той ночи. Оборотни, загнанные, отчаянные, рвались наружу как берсерки, и каждый прорыв стоил крови. Ещё один боец Рида ранен. Двое орденцев у бокового выхода задеты когтями — по счастью, не укушены: укус оборотня в полнолуние обращал, но сейчас луны не было, и Гарри молился, чтобы хоть это правило держалось. Бой был тяжёлым, кровавым, на грани. Но свет держался. И стая таяла. Десятки оборотней превратились в немногих. Те, что уцелели, начали понимать: ловушка. Их выкурили и бьют. И — побежали. Кто мог, рванул прочь от выходов, в сумерки, спасаясь, — и свет добивал бегущих, не давая уйти. А из главного ствола, последним, когда почти вся стая уже полегла, вышел он. Грейбек. Он был огромен. Старый, матёрый вожак, переживший всех, — обращённый, седой, с обломанными жёлтыми клыками и глазами, в которых горел не звериный, а почти человеческий, расчётливый ум. Он не лез в бойню вместе со стаей — он выждал, выпустил молодняк вперёд, дал ему погибнуть, отвлечь, измотать защитников. А теперь, когда свет был занят, окровавлен, рассредоточен, — вышел сам. Чтобы прорваться. Чтобы уйти. Старый волк, бросивший стаю ради собственной шкуры. — ГРЕЙБЕК! — крик разнёсся над позициями. — Главный ствол! Он у главного ствола! И Гарри развернулся к твари. И вся группа развернулась. И — Лаванда. Лаванда увидела его. Своего палача. Свой кошмар во плоти — того, кто изуродовал её, кто оставил шрамы на её лице и в её снах, кто плодил таких, как она, и хуже. Огромного седого зверя, вышедшего из дыма. И всё, что Гарри ей говорил, — про холодную голову, про то, чтобы не лезть сослепо, — всё это в один миг сгорело в ней. — ТЫ, — выдохнула Лаванда, и в голосе её была вся ненависть, копившаяся годами. — ТЫ! И — рванулась вперёд. Одна. На Грейбека. Слепо от ярости, ровно так, как Гарри запрещал, ровно так, как ждал старый хитрый волк. — ЛАВАНДА, НЕТ! — заорал Гарри. Поздно. Грейбек встретил её — оскалившись, почти радостно, потому что старый хищник только и ждал, что кто-то полезет на него слепо. Он был быстр, невероятно быстр для своей туши, — и когда Лаванда метнула в него проклятие, он ушёл, скользнул в сторону, и рванулся к ней, чтобы добить, чтобы прикончить эту жертву, посмевшую выжить когда-то, посмевшую прийти за ним. И в этот миг Гарри почувствовал, как скверна в нём рванулась наверх. Без Тонкс. Без якоря. При виде того, как Лаванда — его боец, его человек — сейчас погибнет от клыков твари у него на глазах, как погиб Колин, как гибли все, кого он не успел спасти, — чужое в нём взвилось той самой яростью защиты, что едва не поглотила его в крипте Йорка. Воздух вокруг Гарри потемнел. Глаза налились чернотой. И он вскинул руку, чтобы обрушить на Грейбека такую волну, что разнесла бы и тварь, и полрудника, и, может, саму Лаванду в придачу, — Но не успел. Потому что Лаванда не погибла. В последний миг, когда Грейбек рванулся к ней, Лаванда сделала то, чего старый волк не ждал. Она не побежала. Не закрылась щитом. Не метнула ещё одно проклятие в лоб, которое он бы снова обошёл. Вместо этого — упала. Нарочно. Под бросок твари. И когда Грейбек пролетел над ней, промахнувшись, не успев перенаправить свою тушу, — Лаванда, лёжа на спине, всадила вверх, ему в брюхо, в незащищённый живот, серебряный кинжал. Тот самый, что носила всю охоту. По рукоять. И провернула. Грейбек взвыл — страшно, по-звериному, по-человечески разом. Серебро вошло ему в нутро, обожгло, отравило изнутри. Он отшатнулся, шатаясь, с торчащим из брюха кинжалом, с хлещущей чёрной кровью, — и Лаванда поднялась, окровавленная, дрожащая, но живая, и встала над ним. — Это за меня, — сказала она, тяжело дыша. — За моё лицо. За мои сны. За всех, кого ты сожрал и обратил. — И, не дрогнув, она вскинула палочку и добила его — рассекающим, в шею, отсекая голову зверя, как и положено убивать оборотня. Голова Грейбека отделилась от туши и покатилась по камням, и горящие глаза его погасли, и огромное тело осело в собственной чёрной крови. Фенрир Грейбек — вожак стаи, обращавший детей, плодивший монстров, кошмар Лаванды Браун и сотен других, — был мёртв. Убит той, кого он когда-то изуродовал. По-настоящему мёртв — обезглавлен серебром, не встанет, не вернётся. И Лаванда стояла над его телом — дрожащая, в крови, со слезами, текущими по шрамам, которые он ей оставил, — и в лице её было не торжество даже, а освобождение. Конец кошмара, длившегося годы. Палач мёртв. От её руки. А Гарри стоял в нескольких шагах, с поднятой рукой, с чернотой, клубящейся вокруг, с потемневшими глазами, — на самом краю того, чтобы обрушить чудовищную силу. И ему уже не на кого было её обрушивать. Грейбек был мёртв. Лаванда жива. Угроза миновала. А скверна в нём — поднятая, рванувшаяся, голодная — осталась. Без выхода. Без цели. Беснующаяся. И не было Тонкс, чтобы её осадить. — Гарри! — Это был Сириус — прибежавший от своего выхода, увидевший крестника, увидевший черноту вокруг него, побелевший. — Гарри, всё! Грейбек мёртв! Лаванда жива! Опусти руку! ОПУСТИ РУКУ! Но Гарри не сразу его услышал. Скверна звенела в нём, требовала выхода, искала, на что обрушиться, — и часть Гарри, тёмная, поднявшаяся, хотела выпустить эту чёрную, гудящую силу на что угодно, на оставшихся оборотней, на рудник, на саму ночь. — Гарри! — Сириус подскочил, схватил его за плечи, развернул к себе, не побоявшись черноты, как не побоялась бы Тонкс. — Посмотри на меня! Это я! Бродяга! Всё кончено, слышишь?! Опусти руку! Вернись! Не здесь! Не так! И Гарри — сквозь чёрную пелену — увидел лицо крёстного. Не Тонкс. Но родное. Любящее. Испуганное за него. И этого — едва-едва, на пределе — хватило. Скверна дрогнула. Не схлынула легко, как схлынула бы рядом с Тонкс, — а нехотя, тяжело, цепляясь, оставляя осадок, — но отступила. Гарри опустил руку. Чернота ушла из глаз. Он покачнулся. — Сириус, — выдохнул он. — Я… я опять чуть не… — Знаю, — сказал Сириус, не отпуская его. — Знаю. Но не сорвался. Я тебя поймал. На этот раз — я. — Он перевёл дыхание, и в глазах его был страх — не перед Гарри, а за Гарри. — Но, Гарри. Это было близко. Слишком близко. Без Тонкс — ты едва удержался. Если бы я не подоспел… — Он не договорил. — Тебе нельзя в бой без неё. Слышишь? Нельзя. Она тебя держит, а без неё ты… ты на волоске. Каждый раз. И Гарри, опустошённый, дрожащий, осознавший, как близко был к краю — снова, опять, во второй раз за недолгое время, — кивнул. Потому что Сириус был прав. Без Тонкс он едва не сорвался — из-за одной Лаванды, из-за одной угрозы. А что будет, когда угроза будет больше? Когда не окажется рядом ни Тонкс, ни Сириуса? Об этом было страшно думать. Они вернулись на рассвете. Охота удалась. Стая Грейбека разгромлена; большая часть оборотней перебита, уцелевшие рассеяны, лишены вожака. Сам Грейбек мёртв, обезглавлен, не встанет. Целая часть армии Волдеморта обезглавлена и обескровлена. По меркам этой войны — крупная победа. Но цена была. Погиб Сэндерс — молодой боец Рида, магл, первая потеря отряда МИ-6. Рид принял это молча, с каменным лицом профессионала, привыкшего терять людей, — но Гарри видел, чего это ему стоило. — Я привёл их в эту войну, — сказал Рид тихо, когда уносили тело. — Знал, что не все вернутся. Знал, что мы слабы против этого. Но всё равно — каждый раз как впервые. Он был хорошим парнем. Двадцать шесть лет. Мать в Корнуолле. Что я ей скажу? Что её сын погиб, сражаясь с оборотнем? Она решит, что я спятил. И Гарри не нашёл, что ответить, — потому что это была та же чудовищная арифметика, что забирала и волшебников, и теперь маглов. Были и раненые — несколько, не тяжело. Все, кроме Сэндерса, выжили. А Лаванда возвращалась другой. Тихой. Опустошённой и освобождённой разом. Кошмар её жизни был мёртв, от её руки, — и теперь в ней была странная, выжженная пустота на месте ненависти, что годами её питала. Месть свершилась. Но месть, как всегда, не вернула того, что забрал Грейбек, — не убрала шрамы, не стёрла сны. Просто закрыла счёт. И Лаванда шла молча, обнимаемая Дином и Симусом, и плакала тихо — не от горя и не от радости, а от того сложного, тяжёлого чувства, что приходит, когда долгожданная месть свершилась, а легче не стало. — Ты молодец, — сказал ей Гарри. — Убила его. Чисто. Правильно — серебром, обезглавив. — Он помолчал. — Хоть и полезла на него, как я запрещал. Если бы не упала под бросок — он бы тебя достал. — Я знаю, — сказала Лаванда тихо. — Сорвалась. Ты был прав — ненависть застила глаза. Я думала, что справлюсь, что удержу голову холодной. Не удержала. Увидела его — и всё, разум выключился. — Она посмотрела на Гарри. — Мне повезло. Я выжила чудом — нарочно упала в последний миг, скорее инстинкт, чем расчёт. Могла погибнуть. Глупо. Из-за ненависти. — Она помолчала. — Спасибо, что не дал мне погибнуть. Я видела — ты рванулся меня спасать. Видела… что-то тёмное вокруг тебя. — Она посмотрела на него с пониманием, которого Гарри не ожидал. — Ты тоже на грани, да? Как и я была. Только моя грань — ненависть к Грейбеку. А твоя — что-то внутри. И тебя тоже надо кому-то удерживать. Чтоб не сорвался. И Гарри, услышав это от Лаванды — от той, что сама только что едва не погибла, поддавшись своей грани, — кивнул. Потому что она поняла. Лучше многих. Потому что сама была на краю — и знала, каково это. — Надо, — сказал он тихо. — Меня удерживают. Пока. «Пока», — отдалось в нём. Тонкс встретила его на Гриммо. Она ждала — извелась, переживая за него, рвавшись на эту охоту и не пущенная. И когда Гарри вернулся — живой, целый телом, но с тем тёмным осадком в глазах, что она научилась читать, — Тонкс сразу поняла: что-то было. Что-то с ним было. — Что случилось? — спросила она, едва он вошёл, беря его лицо в ладони, всматриваясь. — Гарри. Ты… ты чуть не сорвался там. Да? Я вижу. По глазам. — Чуть не сорвался, — не стал отрицать Гарри. — Когда Лаванда полезла на Грейбека и я думал, что её сейчас убьют. Поднялось. Сильно. Чуть не обрушил всё. — Он притянул её к себе, уткнулся в её волосы, и от её тепла остатки скверны наконец схлынули — легко, как всегда с ней, не цепляясь, как цеплялось при Сириусе. — Сириус меня поймал. Удержал. Но… Дора, это было близко. Без тебя — я едва выстоял. Сириус прав — мне нельзя в бой без тебя. Ты единственная, кто гасит это сразу, легко. С тобой оно уходит, как не было. А без тебя — я на волоске. Каждый раз. И Тонкс, обнимая его, чувствуя, как тает в нём чернота от одного её присутствия, испытала разом облегчение и страх. Облегчение — что он вернулся, что она снова его удержала, пусть и постфактум. И страх — оттого, что он сказал. Что он не может больше воевать без неё. Что она стала не просто его любовью, его якорем, а его необходимостью. Тем, без чего он сорвётся. И что это — страшная зависимость, опасная для них обоих. Потому что война, и однажды её может не оказаться рядом. И тогда — что? Но об этом она не сказала. Просто держала его. Гасила черноту. Возвращала к свету. Как умела только она. — Я буду рядом, — сказала она тихо. — В следующий раз пойду с тобой, что бы Снейп ни говорил. Я почти здорова. Хватит мне отлёживаться, пока ты там один на грани. Я буду рядом. И удержу тебя. Всегда. И Гарри кивнул, благодарный, цепляясь за неё. Но оба знали — хоть и не сказали вслух, — что «всегда» на войне не бывает. Что однажды один из них может не оказаться рядом с другим. И что тогда — никто не удержит Гарри над пропастью. И эта мысль, невысказанная, повисла между ними — холодным предвестием того, что ещё ждало впереди.