DOMINUS MORTIS

— Собирайся, — сказал Гарри однажды утром, заглянув в комнату, где Тонкс лениво приходила в себя после сна. — Тепло оденься. Мы уезжаем. Тонкс приподнялась на локте, щурясь, с растрёпанными со сна волосами неопределённого утреннего цвета. — Уезжаем? — переспросила она. — Куда? Опять налёт? Я думала, сегодня без операций. — Без операций, — сказал Гарри. — Это не налёт. — Он помолчал, и на лице его мелькнуло что-то непривычное — почти смущение. — Это… свидание. Я зову тебя на свидание, Дора. Настоящее. Без войны, без Ордена, без мёртвых крыс и Пожирателей. Просто — ты и я. На целый день. Я уже договорился с Сириусом, он прикроет, если что. Так что собирайся. И не спорь — я редко на такое решаюсь, так что цени момент. И Тонкс — дерзкая, бесстрашная Тонкс, которая глазом не моргнув встречала армии нежити, — вдруг растерялась. Залилась краской (и волосы её мгновенно вспыхнули нежным розовым, выдавая её). Потому что свидание — настоящее свидание, среди войны, после всего, — это было так неожиданно, так по-человечески, так не вписывалось в их жизнь, состоящую из боёв и тьмы, что у неё на миг перехватило дыхание. — Свидание, — повторила она, и губы сами расплылись в улыбке. — Гарри Поттер зовёт меня на свидание. — Она фыркнула, пряча за дерзостью то, как ей вдруг стало тепло. — Ну наконец-то. А то всё бои да бои. Я уж думала, ты меня только в напарницы по убийству нежити воспринимаешь. — Она откинула одеяло, потянулась. — Дай десять минут. Нет, пятнадцать — я всё-таки девушка, мне надо привести себя в порядок. Хоть метаморф и может за секунду, но настроиться-то надо. — Пятнадцать, — согласился Гарри. — Жду внизу. И, Дора. — Он задержался в дверях. — Волосы. Вишнёвые. Если можно. Мне нравится. И ушёл — оставив её улыбаться в пустой комнате, с волосами, наливающимися глубоким, тёплым вишнёвым. Мотоцикл Сириуса ждал во дворе. Тот самый — старый, мощный, чёрный, доставшийся Гарри от крёстного, тот, на котором когда-то летал ещё Хагрид, спасая младенца Гарри из развалин дома в Годриковой Лощине. Гарри привёл его в порядок, перебрал, и теперь байк рычал низко, мощно, готовый нести их куда угодно — хоть по дорогам, хоть по небу. Тонкс вышла — и Гарри на миг забыл, как дышать. Она была в простом: джинсы, свитер, кожаная куртка, ботинки. Ничего особенного. Но волосы — вишнёвые, как он просил, — и лицо без боевой суровости, открытое, живое, с этой её дерзкой улыбкой, и глаза, в которых плясало что-то предвкушающее, девчоночье, — она была так хороша, что у Гарри защемило в груди. — Ну что, Поттер, — сказала она, оглядывая байк. — На этом поедем? Или полетим? — Сначала поедем, — сказал Гарри, седлая мотоцикл, протягивая ей руку. — А там посмотрим. Садись. Держись крепче. Я быстро езжу. Тонкс села позади него — обхватила руками за пояс, прижалась к спине, и Гарри почувствовал её тепло, её близость, и что-то в нём — то тёмное, что в последнее время всё реже отпускало, — притихло, отступило, спряталось от этого простого человеческого счастья. — Куда едем-то? — крикнула она, перекрывая рык мотора. — Увидишь! — отозвался Гарри. — Сюрприз! И они сорвались с места. Они ехали долго — на север, прочь от Лондона, прочь от войны. Сначала по дорогам — Гарри гнал байк по утренним трассам, и Тонкс смеялась за его спиной, и ветер трепал её вишнёвые волосы, и на скорости, на свободе, под открытым небом — оба будто скинули с плеч груз последних месяцев. А потом, когда дороги опустели, когда вокруг раскинулись пустые холмы, — Гарри поднял мотоцикл в воздух. И они полетели. Тонкс взвизгнула — не от страха, от восторга, — когда земля ушла вниз, когда байк взмыл в утреннее небо, рыча мотором среди облаков. Она крепче обхватила Гарри, прижалась, и они летели — высоко, свободно, над холмами, над лесами, над всей израненной войной Британией, которая отсюда, сверху, казалась мирной, тихой, целой. — С ума сойти! — кричала Тонкс. — Гарри, это потрясающе! Я и забыла, каково это — просто летать! Не в бой, не от погони, а вот так — для радости! — Я тоже забыл! — отозвался он, и в голосе была та редкая, мальчишеская лёгкость, которую война почти выжгла. — Держись! Сейчас будет ещё лучше! И он повёл байк вниз, сквозь облака, — и впереди, на берегу огромного озера, в окружении гор, показался он. Хогвартс. Замок стоял, как стоял всегда, — древний, величественный, с его башнями и шпилями, отражающийся в глади озера. Война почти не коснулась его — Хогвартс пустовал (учеников распустили, когда началось), но стоял, целый, нетронутый, как воспоминание о другой, мирной жизни. Гарри посадил мотоцикл на дальнем берегу озера — там, откуда открывался вид на замок, но куда не дотягивались ничьи глаза. Заглушил мотор. И стало тихо — только плеск воды, шелест ветра, далёкие крики птиц. — Хогвартс, — выдохнула Тонкс, слезая с байка, глядя на замок через озеро. — Ты привёз меня в Хогвартс. — Привёз, — сказал Гарри, и в голосе была тихая нежность. — Я подумал… это место, где мы оба были счастливы. Когда-то. До всего. Где мы были просто детьми, которые учатся магии, влюбляются, прогуливают уроки, боятся экзаменов. — Он смотрел на замок. — Я хотел побыть здесь. С тобой. Хоть день. Вспомнить, что мы — не только бойцы на войне. Что мы были когда-то и другими. И, может, ещё будем. Когда всё это кончится. Тонкс взяла его за руку. Молча. И они стояли на берегу, глядя на замок через гладь озера, — и в этой тишине, в этом покое, вдали от войны, было что-то целительное. — Знаешь, — сказала Тонкс задумчиво, глядя на замок, — а ведь мы с тобой едва-едва не пересеклись здесь. Знаешь об этом? Я выпустилась летом девяносто первого. А ты в том же году в школу пошёл — осенью. — Она усмехнулась горько. — Один год, Гарри. Всего один год. Если бы я родилась чуть позже или ты чуть раньше — мы бы застали друг друга. Ходили бы по этим коридорам в одно время. А так — я уехала из Хогвартса в июне, а ты приехал в сентябре. Разминулись на лето. На каких-то три месяца. — Серьёзно? — Гарри посмотрел на неё. — На год всего? — На год, — кивнула Тонкс. — Мне было одиннадцать, когда я поступила, в восемьдесят четвёртом. Семь лет проучилась. Выпустилась — а ты как раз письмо своё получал, мелкий, очкастый, ещё у маглов сидел, и знать не знал, что есть такая Тонкс, которая только что попрощалась с этим замком. — Она вздохнула. — Семь лет разницы. И из-за них — целая жизнь врозь. Я уже аврором стажировалась, когда ты на первый курс шёл. Бегала по заданиям, ловила тёмных магов, а ты ещё квиддичу учился. — Она помолчала. — Смешно, да? Так близко — и так далеко. Один год. Одно лето. И мы прожили совсем разные жизни, пока не встретились вот теперь. На войне. — А я как раз думал об этом, — сказал Гарри. — По дороге. О том… как было бы, если бы этот год не разделял нас. Если бы мы застали друг друга здесь. Хоть на курс. И они сели на траву у озера — рядом, плечом к плечу, — и затеяли ту сладкую, грустную, невозможную игру, в которую играют все влюблённые: «а что, если бы». — Если бы мы учились вместе, — начала Тонкс, мечтательно глядя на замок, — я была бы старше тебя. И ты бы, наверное, бегал за мной хвостиком — мелкий, очкастый, лохматый первокурсник, влюблённый в дерзкую старшекурсницу с разноцветными волосами. — Это я-то бегал бы хвостиком? — фыркнул Гарри. — Размечталась. Это ты бы на меня заглядывалась. Знаменитый Гарри Поттер, гроза подземелий, ловец гриффиндорской команды. Все девчонки школы по мне сохли. — Ой, да ладно, — рассмеялась Тонкс. — Гроза подземелий. Скажешь тоже. Я бы и не заметила тебя в толпе мелюзги. У меня были дела поважнее — я ж была хулиганка, меня каждую неделю в кабинете директора прорабатывали. То волосы зелёные, то взрыв в кабинете зелий, то ещё что. Мне было не до малышни с первого курса. — Вот именно что хулиганка, — поддел Гарри. — А я был бы пай-мальчик. Отличник. Староста. И ты бы влюбилась в меня, потому что я бы такой весь правильный, а ты такая вся бунтарка — притягиваются противоположности. — Ты — отличник и староста?! — Тонкс расхохоталась так, что согнулась пополам. — Гарри, я тебя умоляю. Ты бы влипал в неприятности почище меня. Я про твои школьные подвиги наслышана — то василиск, то дракон, то ещё какая жуть. Какой из тебя староста? Ты бы первый меня и подбивал на хулиганства. — Ну, может, и подбивал бы, — согласился Гарри, улыбаясь. — Мы бы тогда были та ещё парочка. Метаморф-хулиганка и парень, притягивающий неприятности. Нас бы из школы вышибли на первом же курсе совместного обучения. — За что-нибудь грандиозное, — мечтательно протянула Тонкс. — Например, за то, что мы случайно взорвали бы Астрономическую башню. Или превратили бы Снейпа в жабу — он бы это заслужил, согласись. — Снейпа в жабу, — Гарри хмыкнул. — Он бы нас потом до конца жизни преследовал. Хотя… знаешь, теперь, когда я его узнал получше, — может, и не превратили бы. Он не так плох, как казался. — Это сейчас. А школьниками мы бы его ненавидели всем сердцем, — уверенно сказала Тонкс. — Как положено нормальным школьникам. — Она вздохнула, и улыбка её стала мягче, грустнее. — Эх, Гарри. Как было бы здорово. Учиться вместе. Прятаться по нишам за гобеленами, целоваться, когда никто не видит. Гулять у этого озера после уроков. Бояться экзаменов вместо того, чтобы бояться нежити. Писать друг другу записки на скучных лекциях по истории магии. — Она помолчала. — Нормальная жизнь. Нормальная влюблённость. Без войны. Без тьмы. Без всего этого ужаса. — Да, — тихо сказал Гарри. — Было бы здорово. И на миг между ними повисла та сладкая печаль — печаль о жизни, которой у них не было и не будет. О нормальной юности, нормальной любви, нормальном счастье — всём том, что украла у них война. — Но знаешь, — сказала вдруг Тонкс, поворачиваясь к нему, и в глазах её была не печаль уже, а что-то твёрдое, тёплое. — Я тут подумала. А ведь, может, оно и к лучшему, что мы разминулись тогда. Что встретились сейчас. — К лучшему? — удивился Гарри. — Как это — к лучшему? Сейчас же война, всё это… — А вот так, — сказала Тонкс. — Если бы мы встретились школьниками — была бы детская влюблённость. Записочки, поцелуйчики за гобеленами, всё несерьёзно, как у всех. Перегорело бы, скорее всего, — школьная любовь редко переживает выпускной. А сейчас… — Она взяла его лицо в ладони. — Сейчас мы встретились взрослыми. На войне. Когда всё всерьёз, когда каждый день может быть последним. И то, что между нами, — это не детская влюблённость, Гарри. Это настоящее. Выстраданное. Проверенное огнём и кровью. Я люблю тебя не как девчонка любит мальчишку за гобеленом. А как взрослая женщина любит мужчину, с которым прошла через ад. И это — крепче. Настоящее. На всю жизнь, сколько бы её ни осталось. — Она улыбнулась сквозь подступившие слёзы. — Так что нет. Я бы не променяла это на школьную влюблённость. Даже на нормальную жизнь. Я выбрала бы тебя — здесь, сейчас, такого, какой ты есть. Тёмного, сломанного, страшного для всех. Моего. Хоть тысячу раз бы выбрала. И Гарри, глядя на неё — на эту женщину, которая выбрала бы его и в аду, которая любила его не вопреки тьме, а целиком, со всей его тьмой, — почувствовал, как что-то горячее подкатывает к горлу. — Я тебя не заслуживаю, — сказал он тихо. — Заслуживаешь, — твёрдо сказала Тонкс. — Глупости не говори. Просто люби меня в ответ — и будем квиты. — Люблю, — сказал Гарри. — Так, что иногда самому страшно. И он наклонился и поцеловал её — там, на берегу озера, под стенами замка, где они оба когда-то были детьми, в украденный у войны день. Потом они пошли в Хогсмид. Деревня тоже почти опустела — война распугала жителей, многие уехали, — но «Три метлы» работали. Старая мадам Розмерта, поседевшая, но не сдавшаяся, держала свой паб открытым назло всему, потому что, как она говорила, «пока есть кому налить сливочного пива, мир ещё не кончился». Гарри и Тонкс устроились в дальнем углу, у окна, — и пили сливочное пиво, тёплое, сладкое, пахнущее детством, и говорили обо всём и ни о чём, и смеялись, и держались за руки под столом, как самая обычная парочка на самом обычном свидании. — За мирную жизнь, — сказала Тонкс, поднимая кружку. — Которой у нас нет. Но которую мы, может быть, ещё построим. Когда всё кончится. — За мирную жизнь, — согласился Гарри, чокаясь. — И за то, чтобы дожить до неё. — Доживём, — уверенно сказала Тонкс. — Я планов на тебя громадные имею, Поттер. Так что помирать тебе никак нельзя — у меня всё расписано лет на пятьдесят вперёд. Дом, дети, скучная мирная старость, как у нормальных людей. — Дети? — Гарри приподнял бровь. — Ты уже и детей напланировала? — А что? — Тонкс пожала плечами, но щёки её порозовели, и волосы тоже. — Метаморфы, между прочим, передают дар по наследству. Представляешь — мелкий Поттер с волосами, меняющими цвет от настроения? Кошмар для учителей. Весь в мать. — Она усмехнулась. — Шучу. Или не шучу. Посмотрим, доживём — разберёмся. И Гарри, слушая, как она с такой лёгкостью, с такой верой говорит о будущем — о доме, о детях, о мирной старости, — о том, во что сам он давно разучился верить, — почувствовал, как в нём загорается что-то, чего не было уже очень давно. Надежда. Что, может быть, и правда. Что они доживут. Что построят. Что будет — дом, дети, скучная мирная старость, и мелкий Поттер с разноцветными волосами. Что у него — у него, тёмного, сломанного, носящего в себе погибель, — может быть будущее. Впервые за долгое время он позволил себе в это поверить. К вечеру они вернулись на берег озера. Солнце садилось за горы, золотя гладь воды и стены замка, и было тихо, и тепло, и пусто — только они вдвоём в этом украденном у войны дне. Гарри расстелил на земле куртку, наложил согревающие чары и они сели — он, прислонившись спиной к старому дереву, она, устроившись у него между колен, прижавшись спиной к его груди, и он обнял её, и они смотрели, как садится солнце. — Спасибо, — сказала Тонкс тихо. — За сегодня. За свидание. За то, что вытащил меня сюда, увёз от всего. Я и забыла, что так бывает. Что можно просто… жить. Любить. Быть счастливой. Без войны. — Это тебе спасибо, — отозвался Гарри, уткнувшись лицом в её волосы. — За то, что ты есть. За то, что держишь меня. За то, что веришь в будущее, когда я не верю. Ты… ты мой свет, Дора. Без всякого пафоса. Буквально. Рядом с тобой — тьма отступает. И я снова просто человек. Просто Гарри. Которого можно любить. Ты возвращаешь мне это. Каждый раз. Тонкс повернулась в его объятиях. Посмотрела на него — в закатном свете, с глазами, полными нежности и того, другого, что разгоралось между ними весь этот день. — Тогда давай, — сказала она тихо, — давай я побуду твоим светом ещё немного. Прямо сейчас. И поцеловала его. И этот поцелуй — не как утром, не лёгкий, — этот был глубоким, медленным, разгорающимся, и оба понимали, к чему он ведёт, и оба этого хотели, здесь, сейчас, в этом тихом, золотом, украденном у войны вечере, на берегу озера, под стенами замка, где когда-то были детьми. Они любили друг друга там — на берегу, в закатном свете, на расстеленной куртке под старым деревом, вдали от всего мира. Медленно. Нежно. С той полнотой чувства, что приходит, когда двое не просто желают друг друга, а любят — всем существом, через всё, что прошли вместе. Гарри касался её так, будто она была чудом, — и она была чудом, его чудом, его светом, его спасением. Закатное солнце золотило её кожу, её волосы — наливающиеся глубоким, страстным цветом, выдающие то, что творилось в ней. Озеро тихо плескалось рядом. Ветер шелестел в листве старого дерева. И не было войны, не было тьмы, не было ничего — только они двое, сплетённые, растворяющиеся друг в друге, в этом золотом вечере, в этой любви. И скверна в Гарри — молчала. Совсем. Как всегда, когда он был с ней, в свете, в любви. Забилась в самый дальний угол, и не было её, и был только он — целиком человек, целиком счастливый, целиком — её. Они лежали потом, обнявшись, на берегу, глядя, как догорает закат, как загораются над замком первые звёзды. — Я люблю тебя, — сказала Тонкс тихо, чертя пальцем по его груди, по шрамам, которые знала теперь наизусть. — Так сильно, что аж страшно. Никогда так никого не любила. Даже Ремуса. То было… теплее, спокойнее. А ты — ты как пожар. Сжигаешь дотла. И я горю. И не хочу гаснуть. — И я тебя, — отозвался Гарри, прижимая её крепче. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Лучшее во всём этом аду. Ты — причина, по которой я ещё держусь. По которой не сорвался окончательно. Ты держишь меня в свете, Дора. Каждый день. И я… я не знаю, что бы со мной стало без тебя. Наверное, я бы уже стал им. Тьмой. А ты не даёшь. Ты — моя дорога назад. И они лежали, обнявшись, на берегу озера, под первыми звёздами, в последних отблесках украденного у войны дня, — двое влюблённых, нашедших друг друга посреди конца света, укравших у судьбы один тихий, золотой, счастливый день. Один день. Перед бурей. Они вернулись на Гриммо поздно ночью — усталые, счастливые, согретые этим днём. И Сириус, встретивший их, увидел лицо крестника — спокойное, светлое, без той тьмы, что в последнее время не сходила с него, — и ничего не сказал, только улыбнулся про себя, радуясь за него той тихой радостью, что бывает у тех, кто любит. А Гарри в ту ночь спал спокойно. Без снов о мёртвых. Обнимая Тонкс, согретый воспоминанием о золотом вечере на берегу, о её словах про дом и детей, про будущее, в которое он впервые позволил себе поверить. Он не знал — и хорошо, что не знал, — что этот день станет последним по-настоящему светлым, безоблачным днём, который у них будет. Что впереди — буря. Большое сражение. Первая встреча с тем, что когда-то было Дамблдором. Раны, ссоры, тьма, потери. Что золотой вечер на берегу озера — это вершина, после которой начнётся долгий, страшный спуск во мрак. Но в ту ночь он этого не знал. В ту ночь он просто спал — счастливый, влюблённый, в свете, — обнимая женщину, которая была его спасением. И этого — этого одного украденного дня, этого тихого счастья перед бурей — было достаточно. Чтобы встретить то, что ждало впереди. Что бы это ни было.