Дом там, где ты

Марк Какой же я идиот. И кто меня за язык тянул. Уже сто раз пожалел, что раскрыл рот. Сто раз прокрутил в голове тот вечерний разговор на скамейке, и каждый раз хотелось влепить себе пощёчину. Сам виноват — полез с непрошеными советами. К моим обязанностям прибавилась уборка туалета. Чистить толчок — я вам скажу — дело неблагодарное. Особенно когда им пользуются четыре взрослых мужика и один пацан. У них какая-то врождённая неспособность попадать в цель. Или им просто плевать. Или они считают, что если есть человек с тряпкой, то можно вообще не напрягаться. Вечером помоешь — до блеска, до скрипа, до того состояния, когда хочется повесить табличку «Вход только в бахилах». А к следующему утру… к следующему утру туда заходить страшно. Через несколько дней мои нервы не выдержали. Всё. Сдали. Окончательно и бесповоротно. *** Это случилось под вечер. Я зашёл в туалет после Жени — и меня чуть не вывернуло на месте. Капли на ободке. Бумага не в ведре, а вокруг. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Кулаки сжались сами собой. В ушах зашумело. Вылетел из туалета как пробка из бутылки шампанского. — Вы что, блять, совсем издеваетесь?! — мой голос разнёсся по всей мастерской, отразился от стен, заставил парней вздрогнуть. — Сколько можно?! Как не зайду — там будто десять индусов нассали! Причём слепых! Я стоял посреди зала, трясясь от злости, и смотрел на их лица. Лёша поднял голову из-под капота, вытирая руки ветошью. Женя отложил гаечный ключ и опёрся на верстак, готовясь к представлению. Паша выглянул из кабинета, подперев косяк плечом. — Проявите хоть какое-то уважение к моему труду! — продолжал я, чувствуя, как голос срывается на фальцет. — Я тут полы мою, сортир драю — а вы?! В ответ — тишина. Секунда. Две. А потом Лёша прыснул. За ним — Женя. Гулко, раскатисто, с присвистом. Даже Паша, кажется, с трудом сдерживал улыбку, хотя старался сохранять серьёзное лицо. — Если увижу, чьих кривых рук дело, — рявкнул я, тыча пальцем в сторону туалета, — сами мыть будете! Мои слова никто не воспринял всерьёз. Только посмеивались. Ничего. Я вам ещё припомню. Я взял на себя новую обязанность: в течение рабочего дня следить за туалетом. Как только замечал, что кто-то туда зашёл — ждал у двери. Стоял как часовой на посту, скрестив руки на груди, и слушал звуки. Когда дверь открывалась — входил внутрь и придирчиво осматривал поле боя. С Женей вышло сложнее всего. Он мужик пожилой, привычки у него старые, меняется он тяжело. Но я нашёл подход. Однажды он вышел из туалета, поправляя штаны на пузе — огромном, круглом, похожем на надувной мяч. Я зашёл, посмотрел, повернулся к нему: — Вон там капля, — сказал я спокойно, указав пальцем на ободок. — Видишь? Вытри. Женя уставился на меня как на привидение. — Да пошёл ты, — буркнул он и сделал шаг к выходу. — Я тебе не жена, — отрезал я, преграждая ему путь. — Убирать за тобой не собираюсь. Убирай давай. Он остановился. Посмотрел на меня. В его глазах смешались злость и удивление. Женя развернулся, пыхтя, и прокричал в сторону мастерской: — Паш! Ты где его откопал?! Он задрал! По пятам за мной ходит! Скоро рядом срать сядет! Из мастерской донёсся дружный смех. Я даже разобрал голос Лёши: «Сдавайся, он тебя сделает!» — Если не научишься убирать за собой — сяду! — крикнул я в ответ, не оборачиваясь. Женя постоял ещё секунду, буравя меня взглядом. Потом махнул рукой, вернулся в кабинку и взял тряпку. Я стоял у двери, скрестив руки, и наблюдал. Он вытер. — Доволен? — спросил он, выходя. — Почти, — ответил я. — В следующий раз проверю. Он хотел что-то сказать, но только сплюнул и ушёл. С Лёшей вышло легче. Я выбрал момент, когда он менял свечи на машине. Клиентка — милая девушка с надутыми губками, длинными ресницами и каким-то невероятно сладким парфюмом — стояла рядом и смотрела на его руки. Лёша старался: работал быстро, аккуратно, но иногда поглядывал на девушку искоса, проверяя, смотрит ли она на него. Я подошёл сзади. И сказал громко, чтобы она тоже слышала: — Ну сколько можно, Лёша? Я же просил смывать свои черкаши! Вонь — хоть в противогазе заходи! Девушка тихонько засмеялась, прикрывая рот своими наманикюренными пальчиками. На кончиках — перламутровый лак, мелкие стразы поблёскивают. Лёша покраснел. Сначала уши. Потом шея. — Да я… я всегда смываю! — начал оправдываться он, заикаясь. — Ты чего… это не я… это Женя! — Женя на обеде был, — соврал я без тени смущения. — Так что признавайся. Я еле сдержался, чтобы не заржать. Так мной была одержана победа в борьбе за относительно чистый унитаз. Хотя бы на короткое время. *** Это был один из обычных дней. Работали сегодня я, Лёха, Паша и Саня. Последний создавал только вид упорной деятельности. Он стоял у верстака, крутил в руках какую-то железку, смотрел в одну точку и, кажется, перебирал в голове вчерашние события из жизни. Паша пытался загрузить его по максимуму — разного рода поручениями, заданиями, просьбами. — Сань, принеси домкрат. Принёс. — Сань, подай головку на двенадцать. Подал. — Сань, вытри пол, масло пролил. Вытер — кое-как, оставив разводы. Я наблюдал за ними и чувствовал что-то странное. Паша старался. Правда старался. Давал брату шанс проявить себя, научиться чему-то, понять, что такое работа. А Саша… Саша отбывал срок. Как заключённый, который ждёт амнистии. — Иди съезди за обедом, — сказал Паша, вытирая руки. — Но ты на машине в три раза быстрее вернёшься, чем я на велосипеде, — буркнул Саша, даже не глядя на брата. — Хорошо, — Паша посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Я поеду. А ты за меня колёса меняй. Саша открыл рот, хотел что-то возразить, но передумал. Взял велосипед и покатил к выходу. Обедом нас кормит тётя Ира — родственница Паши. Готовит она отлично — еда домашняя, наваристая, очень вкусная. Сегодня у нас суп-лапша, картофельное пюре с котлетой — котлета огромная, румяная, с хрустящей корочкой, внутри сочная, аж сок течёт. Салат из капусты. И чай с вкуснейшими булочками. Всё аккуратно разложено по одинаковым пластиковым контейнерам — одного цвета, с крышками, которые закрываются туго, чтобы ничего не пролилось. Тётя Ира подписывает каждый маркером: «Суп», «Второе», «Салат». Аккуратно, с любовью. Обедаем мы в комнате отдыха — небольшом закутке в дальней части мастерской. Тут есть всё необходимое: чайник, микроволновка, холодильник. Обеденный стол и диван. Мы едим молча — потому что вкусно. Потому что некогда разговаривать, когда во рту такое. Хорошенько подкрепившись, возвращаемся к работе. — Кто-нибудь Саню видел? Павел вернулся — он отлучался по каким-то своим делам, наверное, в банк или в магазин за запчастями — и оглядывает мастерскую. Я стою у верстака, сортирую гайки, поднимаю голову. — Вроде недавно здесь был, — говорю я, оглядываясь по сторонам. Велосипед у двери. Куртка Сани висит на крючке. — Я его час назад видел — он крутился рядом, потом куда-то ушёл. Паша хмурится. — Свалил домой, наверное, — подаёт голос Лёша, не отрываясь от двигателя. — Ему не особо интересно тут находиться. Если ты не заметил. Он произносит это спокойно, просто констатирует факт. Паша замирает на секунду. — Да, наверное, ты прав, — говорит он тихо. И возвращается к машине. Вишнёвой «Хонде». Открывает капот, наклоняется, прячет лицо. Я смотрю на его спину — широкую, напряжённую. *** После закрытия я занимаюсь привычной работой. Мою полы и выношу мусор. Паша остаётся — копается под капотом «Хонды». У него сегодня что-то не ладится — то ключ не туда положил, то гайку уронил. Я слышу его приглушённую ругань. Закончив со своими обязанностями, я подхожу к нему. Стою какое-то время, смотрю. Он даже не замечает меня, настолько погружён в работу. — Ты сегодня тут ночевать собираешься? — спрашиваю я. Тишина. Он даже головы не поднимает. — Я жду своё халявное пиво, — добавляю громче. — Если ты вдруг забыл. — Да помню я, — бормочет он. — Немного осталось. Подожди. Выхожу во двор. Вечерний воздух обнимает лицо — прохладный, влажный, пахнущий сиренью и ещё дождём, хотя небо чистое. Я тянусь, разминаю спину. Поднимаю голову. И замечаю свет в окне своей каморки на втором этаже. Странно. Я совершенно точно помню, что выключал, когда спускался, всегда выключаю. Я не запираю дверь, когда нахожусь на территории сервиса — туда обычно всё равно никто не заходит. Второй этаж никому не нужен. Паша поднимается только если позвать. Лёша и Женя вообще забыли о его существовании. Но сейчас… Что-то не так. Внутри ёкает. Я бегу наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Металлическая лестница гремит под ногами, как барабанная дробь. Сердце колотится где-то в горле. Не хватало, чтобы меня ещё и обокрали. Мои наручные часы стоят приличных денег. Я их берегу на чёрный день — тот самый день, когда всё пойдёт окончательно не по плану. День, который, надеюсь, никогда не наступит. Вбегаю в комнату. Дверь открыта настежь. Свет горит — голая лампочка под потолком. И на моей кровати — развалившись, раскинув руки и ноги, как морская звезда — лежит Саша. Так, как будто это его кровать. Его комната. Рядом с ним — на полу стоит бутылка из-под водки, практически пустая. Временами я немного выпиваю. В основном когда не могу заснуть. Или когда голоса в моей голове становятся невыносимыми и я не могу их остановить, и единственный способ — заглушить их алкоголем. Бутылку я прятал за шкафом, подальше от чужих глаз. Сейчас она почти пуста. Я сглатываю. Саша — молодой. Четырнадцать лет. Неокрепший организм. Много ему и не нужно, а он… он выпил практически всё. — Саша, — говорю я тихо. — Проснись. Никакой реакции. — Саша! — громче. Трясу его за ворот толстовки. Голова мотается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. — А? — мычит он. — Что? Мам… не хочу в школу… — Слышишь меня? — я наклоняюсь к его лицу. Пахнет перегаром. Он что-то бормочет. Неразборчиво. Слова слипаются, превращаются в кашу. Вырубился. Я выпрямляюсь, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Холодная, липкая. Паника. Мне нужно убедиться, что он не рылся в других моих вещах. Достаю из шкафа спортивную сумку, роюсь на самом дне, среди футболок, носков, пары джинсов. Нащупываю пальцами плотный полиэтиленовый пакет. Достаю. Осматриваю содержимое. Айфон, часы и оставшиеся с продажи машины деньги — всё на месте. Выдыхаю. Не хочу, чтобы кто-то знал, что я скрываю. Наспех убираю сумку обратно, засовываю в самый угол, сверху наваливаю одежду. Как же мне сейчас поступить? Паша будет орать в любом случае. Если узнает про бутылку — будет орать на меня. За выпивку на рабочем месте. Если узнает, что Саша рылся в моих вещах — будет орать на него. Терять работу сейчас я не хочу. Это странное место — пыльное, шумное, пропахшее бензином — стало для меня… убежищем. Я не хочу уходить. Прячу бутылку за стол. Задвигаю подальше, в угол. И как раз вовремя — слышу шаги на лестнице. Голос Павла: — Марк! Ты где? Я пиво принёс! Он поднимается наверх, входит в комнату, с банкой пива в каждой руке. Улыбается — устало, но искренне. — Ты что прикалываешься? Сам просил выпить и свал… Он останавливается, не закончив фразу. Сначала смотрит на меня. Потом на кровать. На Саню, распластавшегося на ней. Паша молчит. На его лбу появляется глубокая морщинка — та самая, которую я замечал раньше, когда он злился. — Вставай, — голос Павла тихий, но твёрдый, как сталь. — Просыпайся, кому говорю. Он подходит к кровати, склоняется над братом. Хлопает его по щекам — не сильно, но ощутимо. Саша только мычит что-то невнятное, отворачивается, натягивает моё одеяло на голову. — Саня, я сказал — вставай! Никакой реакции. Паша выпрямляется. Проводит рукой по лицу — устало, тяжело. Смотрит на меня. В его глазах — смесь стыда и злости. — Давай вынесем его на улицу, — говорю я. — На свежем воздухе должно стать получше. Проветрится хоть немного. — Давай, — кивает он. Берём Сашу по обе стороны. Паша — за левую руку, я — за правую. Тянем. Он тяжёлый. Не потому, что большой, а потому что абсолютно неуправляемый. Тело — как мешок с картошкой. Ноги не двигаются, подкашиваются, плетутся по полу. Голова мотается. — Давай же, Саня, шевели ногами, — цежу я сквозь зубы. — Плевать, — бормочет Паша. — Тащи. Кое-как выволакиваем его на улицу. Спускаемся по лестнице — это отдельный ад. Саша едва не падает дважды, мы хватаем его за куртку, удерживаем, материмся сквозь зубы. Усаживаем его на скамейку у входа. Саша сидит, шатается. Глаза закрыты. Дышит тяжело, прерывисто. — Слушай, — Паша поворачивается ко мне. — Поможешь мне до дома его дотащить? Тут недалеко. Не хочу, чтобы он в такси наблевал. — Без проблем, — говорю я. — Только пойду дверь на втором закрою. — Ага, а я сервис запру. Расходимся. Я поднимаюсь наверх, закрываю металлическую дверь. Дёргаю пару раз — наверняка, чтобы убедиться. Замок щёлкает надёжно. Спускаюсь. Паша уже возится с воротами мастерской — опускает тяжёлые рольставни, запирает их на навесной замок. Саша сидит, сгорбившись, уронив голову на грудь. Похож на тряпичную куклу, которую оставили на скамейке после детского спектакля. — Раз, два — взяли. Подхватываем его. На этот раз он чуть бодрее — ноги шевелит, но спотыкается на каждом шагу. Направляемся в сторону частного сектора. На улице почти стемнело. Фонари горят тускло-жёлтым светом, отбрасывают длинные, искажённые тени. Где-то лает собака, редкие прохожие обходят нас стороной, ускоряя шаг. Двое парней тащат пьяного подростка — картина не самая приятная. Саша потихоньку начинает приходить в себя. — Ой… как же мне плохо, — стонет он. Голос жалкий, дрожащий. — Херали вообще пил, сволочь ты такая, — рычит Паша, но продолжает тащить. Руки его напряжены, пальцы впиваются в куртку брата. — Как плохо… я больше не буду… честно-причестно… Саша спотыкается, но мы подхватываем его и идём дальше. И вдруг — его выворачивает. Прямо нам под ноги. — Саня, блять! — ревёт Паша. Рвотные массы разлетаются — коричневатые, с запахом водки и полупереваренного обеда. Капли попадают на мои кроссовки. На брюки Паши. Я стараюсь дышать в другую сторону, где воздух посвежее, — набираю полную грудь, выдыхаю, снова набираю. Запах всё равно пробивается — кислый, мерзкий. Сашу тошнит ещё раз. Потом ещё. — Ничего, — бормочет Паша, глядя на него. — Хоть выйдет всё. Мы стоим, ждём. Смотрим, как Саша приходит в себя, как дрожь проходит по его телу. — Идём, — наконец говорит Паша. — Осталось немного. Спустя некоторое время мы подходим к двухэтажному дому из белого кирпича. Стемнело окончательно, рассмотреть детали не удаётся — только силуэты: большая веранда, резные наличники, гараж с широкими воротами и высокая металлическая калитка. Нас встречает девушка. Молодая, тёмные длинные волосы, струятся по плечам. Одета в домашнее — мягкие штаны и объёмный джемпер, явно не по размеру, рукава закрывают пальцы. В свете фонаря, висящего над калиткой, я вижу её лицо — бледное, взволнованное, с тёмными, широко распахнутыми глазами. Тонкие брови сведены к переносице. — Что случилось? — голос у неё звонкий, встревоженный. Она смотрит то на Пашу, то на Саню, то снова на Пашу. — Почему вы так долго? Я волновалась! — Да всё нормально, — Паша отмахивается. Дотащив Саню до крыльца, мы сажаем его на ступени. Прямо на холодный бетон. Он сидит, сгорбившись, обхватив голову руками. Теперь можно и отдышаться. Сгибаюсь, упираясь ладонями в колени. Тяжело дышу. Пот стекает по спине. — Он что… пьян? — девушка наклоняется к Саше, осматривает его. — Ага, — Паша кривится, как от зубной боли. — Нажрался как скотина. Позорище. Он смотрит на брата. Взгляд тяжёлый. — Хоть понимаешь, что творишь? — спрашивает он тихо. Саша не отвечает. — Я, наверное, пойду, — говорю я. Быть свидетелем семейных разборок — нет у меня ни сил, ни желания. Я чужой здесь. — Да, спасибо тебе, — Паша поворачивается ко мне. Лицо его в свете фонаря выглядит уставшим. Он провожает меня до ворот. — Слушай, — говорю я, понизив голос. — Ты бы не кричал на него сегодня. Всё равно сейчас ничего не поймёт. Башка завтра будет раскалываться — вот тогда и добьёшь его своими нравоучениями. Паша смотрит на меня. Кивает. — Да, — говорит он. — Пожалуй, так и сделаю. Я выхожу за калитку. Слышу, как за моей спиной звякает щеколда. Иду по тёмной улице, смотрю себе под ноги, чтобы не споткнуться. О чём я вообще думал, когда оставлял алкоголь в комнате? Интересно, Саша расскажет, где взял водку, или нет?