Дом там, где ты

Павел Уже час мы с Витей играем в баскетбол. Мяч глухо стучит об асфальт — тук-тук-тук, — потом с резким звоном бьёт в металлическое кольцо, отскакивает от щита и летит в сторону. Я ловлю его на лету, делаю два быстрых шага, прыгаю — и снова промахиваюсь. Мяч описывает дугу и улетает за линию. — Слабо! — кричит Витя, уже подхватывая его. — Совсем ты сдал, Паша! Площадка расположена во дворе среди девятиэтажек. Серые панельные стены, облупившаяся краска на балконах, кое-где развешано бельё — простыни, футболки, детские колготки. В одном из домов как раз живут родители моего лучшего друга — в третьем подъезде, на четвёртом этаже, с окнами во двор. Я знаю эту квартиру как свою: скрипучий диван в зале, кухня, где всегда пахнет пирогами, и балкон, на котором мы в детстве курили тайком от взрослых. Сейчас утро воскресного дня. Солнце ещё невысоко, но уже припекает. Тени от домов длинные, тянутся через всю площадку. На скамейках — ни души. Старушки ещё не вышли на свой традиционный воскресный дозор. Только мы. — Всё, хорош, — выдыхаю я, сгибаясь и упираясь руками в колени. — Больше не могу. Пот течёт по лицу, по шее, заливает глаза. Я вытираюсь подолом футболки — ткань мгновенно становится мокрой. — Стареешь, дружище, — усмехается Витя, крутя мяч на указательном пальце — как артист цирка. — Да пошёл ты, — отвечаю беззлобно. Мы останавливаемся возле скамейки — единственной, что стоит в тени старого тополя. Ствол дерева толстый, в наростах и трещинах, кора отслаивается крупными кусками. Листва шелестит наверху, создавая редкую, пятнистую тень. Витя бросает на скамейку спортивную сумку, вытаскивает две бутылки воды. Протягивает одну мне. Откручиваю крышку, делаю большой глоток — вода тёплая, пластиковая на вкус, но в горло лезет как родниковая. Мой друг ростом под два метра. Спортивного телосложения, плечи — как скамейка для жима, руки — как канаты. Мы выросли вместе и знаем друг друга уже полжизни. Витя помнит меня такого — с разбитыми коленками, с первыми сигаретами, с первыми разочарованиями. И я знаю его — того самого, кто ревел в подушку, когда родители развелись, и того, кто орал от радости, когда его взяли в спортивную школу. В школьные годы я обожал баскетбол. Мы с Витей часто ездили на соревнования и спортивные сборы — в соседние города, иногда в область. Витя отпивает из своей бутылки, крякает, вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на меня. В его глазах — тот самый взгляд, который я знаю с детства. Взгляд человека, который собирается спросить о чём-то важном. — Ну рассказывай, — говорит он, чуть наклоняясь ко мне. — Как там твои дела любовные? Я молчу. Смотрю на площадку. На разметку, которая стёрлась почти до дыр. На кольцо, которое держится на честном слове и на одном болте — второму уже лет пять, как оторвало, но так и не починили. Витя — один из немногих, кто в курсе. Он знает, что я гей. Где-то в соседнем дворе заводится машина — двигатель рычит, чихает, наконец оживает. — Никак, — отвечаю я наконец. Голос звучит глухо. — В последнее время работы много. И Саня… — я запинаюсь, потому что даже произносить это вслух противно. — Саня как с цепи сорвался. Школу прогуливал. Контрольную написал ужасно, еле тройку вытянули. А на прошлой неделе вообще нажрался как свинья. Витя присвистывает. — Нажрался? — Водку где-то спёр. Ну, или купил, не знаю. Полбутылки выдул. Домой я его еле дотащил, воняло от него — хоть противогаз надевай. Да и Марк помог — парень, который у меня работает. Витя качает головой. Но не осуждающе. Понимающе. — Но ты же вроде с кем-то встречался, — говорит он осторожно, как будто боится наступить на мину. — Ну, не совсем так, — я кручу в руках пластиковую крышку от бутылки, сжимаю её, разжимаю. — Полгода назад были… отношения. С парнем. Типа друзья с привилегиями. Встречались два раза в месяц, на нейтральной территории. Каждый понимал, что рано или поздно это закончится. — И? — И он женился, — говорю я. — Ты серьёзно? — Витя смотрит на меня во все глаза. — Да. — И что теперь? — он откидывается на спинку скамейки. — Собираешься хранить целибат? Я усмехаюсь. — Ты же знаешь, я не хочу, чтобы о моей личной жизни знали лишние люди. Боюсь, это может… — Повлиять на твоё опекунство над детьми. — Витя заканчивает за меня, махнув рукой. — Да, я эту песню уже слышал. Ты её уже пять лет поёшь, Паш. — Потому что песня не меняется, — отвечаю я жёстче, чем хотел. — В нашем городе узнают — всё. Клиенты уйдут. Учителя начнут косо смотреть на Киру и Саню. А мне ещё их на ноги ставить. Я не могу так рисковать. Витя молчит. Потом говорит: — А про Саню не переживай. Просто переходный возраст. Я каждый день таких оболтусов вижу — в зале, на тренировках. У меня там один мальчик есть — Серёжа, двенадцать лет. Мать плачет, не знает, что делать. А я ему: «Будешь ещё прогуливать — заставлю пятьдесят раз отжиматься». За месяц — как шёлковый стал. — Это ты сейчас к чему? — К тому, что ты слишком добрый, — Витя поворачивается ко мне всем корпусом. — Втащи ему разок хорошенько. Не больно, а с душой. Чтобы мозги на место встали. Я своего деда до сих пор с благодарностью вспоминаю, когда от него мне раз влетело. — Да иди ты, — огрызаюсь. — Со своими советами тупыми. — Ничего не тупыми! — Витя даже привстал от возбуждения. — Помню, я в его возрасте тоже дичь всякую творил. Угнал как-то у деда в деревне УАЗик. Покататься решил, понимаешь. И влетел в соседский забор — так, что доски в щепки. Дед мне тогда таких звиздюлей надавал — я месяц сидеть не мог! — Из-за УАЗика? — уточняю я, еле сдерживая улыбку. — Да нет, что с ним будет! — Витя смеётся, запрокинув голову. — Из-за забора, который я снёс! А он, представляешь, соседи только-только новый поставили. К свадьбе дочки готовились. Стоял он такой, красивый, штакетник новый, покрашенный, забор — загляденье. И тут я на УАЗике, с разгона — бамс! Я уже смеюсь. Представляю эту картину: Витя — тогда ещё пацан, худой, длинный, за рулём дедовского УАЗика — и этот самый забор. И соседи, наверное, выбегают, руками машут, кричат что-то. — Ору было — мама не горюй, — продолжает Витя. — Пришлось батю с двоюродным братом звать — помочь забор быстренько новый поставить. — Да, весёлые были времена, — говорю я, чувствуя, как теплеет внутри. — Вот именно, — Витя хлопает меня по плечу. — Времена были. Пройдут и у твоего Санька. Не парься, нормально всё будет. Какое-то время мы просто болтаем. Вспоминаем наши подростковые годы — когда бегали на стройку, когда лазали по крышам гаражей, когда спёрли у родителей бутылку портвейна и выпили в заброшенной трансформаторной будке, а потом оба блевали. Потом наступает тишина. Не та, тяжёлая и неловкая. А хорошая тишина — когда можно просто молчать, не подбирая слова. Я смотрю на небо. Оно сегодня ярко-голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты. Где-то играет радио из открытого окна — старый шлягер, про любовь, про то, что «не расставайтесь с любимыми». Витя откашлялся. — Я встретил одну девушку, — говорит он. И в голосе его — что-то такое, чего я не слышал никогда. То ли робость, то ли растерянность. — Очень хорошую. Мне кажется, у нас всё серьёзно. Я поворачиваюсь к нему. Смотрю внимательно — на его уши, которые слегка покраснели, на глаза, которые блестят чуть больше обычного. — Бедняшка, — говорю я медленно. — Мне уже её жаль. — Да пошёл ты! — он толкает меня в плечо. — Ты что, правда влюбился? — не унимаюсь я. — Небось ещё и фотку её на заставку телефона поставил? Витя задирает подбородок, делает обиженный вид — надувает губы, морщит нос, смотрит куда-то в сторону. Вылитый детсадовец, у которого отобрали игрушку. — Да ладно тебе, — говорю я, толкая его локтем. — Ну покажи фотку. — Нет, — отвечает он. Но в голосе уже нет твёрдости. — Ну покажи, Вить. Мы же друзья. Он колеблется несколько секунд. Потом вздыхает — тяжело, как перед прыжком в холодную воду. Достаёт из кармана спортивных штанов телефон. Я жду. На заставке — она. Девушка. Миловидная, с каштановыми волосами, собранными в высокий хвост. В глазах — смешинки. Одета в простую футболку и джинсы, стоит на фоне каких-то гор. Улыбается так, будто только что рассказали анекдот. — Ну что, — Витя смотрит на меня, боясь услышать вердикт. — Её Лиза зовут. Как тебе? Я смотрю на фотографию. Потом на Витю. Потом снова на фотографию. — Ты — счастливчик, — говорю я. — И она — дура, что согласилась с тобой встречаться. — Паш! — он почти обиделся. — Шучу, — я хлопаю его по спине. — Шучу. Она красивая. Очень. Береги её. Витя прячет телефон. Улыбается — широко, по-детски, так, как я давно не видел. — Буду, — говорит он. — Буду беречь. И я верю ему. Потому что Витя всегда был таким — если любил, то по-настоящему. Если обещал — выполнял. Если друг — то навсегда. — Ладно, — Витя встаёт, подбирает мяч. — Ещё два броска — и по домам. Мать сказала, беляши будут. — С мясом? — А ты как хотел? С повидлом? Мы подходим к разметке. Витя подаёт мне мяч. — Давай, — говорит он. — Покажи, чему ты научился за свои двадцать пять. Я беру мяч. Чувствую вес — привычный, почти родной. Смотрю на кольцо. И бросаю.