Дом там, где ты

Павел Не знаю, сколько прошло времени. Возможно, двадцать минут. Возможно, два часа. Я сижу на кровати в родительской спальне. Здесь ничего не изменилось. Всё лежит там, где оставили прежние хозяева. Как будто время замерло в этом месте, отказалось двигаться дальше. Как будто кто-то нажал на паузу, и никто не знает, как нажать «play». На прикроватной тумбочке — не дочитанная отцом книга в синей обложке, с выцветшими буквами. На мамином столике у зеркала — косметика. Пудреница с откидной крышкой. Тушь, которая давно засохла. Россыпь серёжек, колец, браслетов — они лежат в маленькой фарфоровой чашке. В углу — коробка из-под обуви. Я знаю, что там. Туфли. Красные, лаковые, на высоком каблуке. Мама купила их незадолго до аварии — примеряла перед зеркалом, вертелась, спрашивала у отца: «Ну как? Ну как тебе?» Отец смотрел на неё влюблёнными глазами и говорил: «Как на тебе всё сидит, Катюш». Надеть она их так ни разу и не успела. Я провожу пальцем по пыли на коробке. Серая, мелкая она оседает на подушечках. Мысли возвращаются в тот день. День похорон. Я стою у свежей могилы — земля чёрная, влажная. Гроб опускают на верёвках — слышу, как они скрипят, натягиваясь. Кира и Саша плачут в объятиях тёти Иры — их плечи трясутся, из горла вырываются всхлипы, похожие на звериный скулёж. Тётя гладит их по головам, прижимает к себе, что-то шепчет — утешающие слова, которые никого не могут утешить. «Держитесь, родные. Мама с папой теперь у Бога. Они вас видят. Им больно смотреть, как вы страдаете». А я стою в стороне. Как вкопанный. Рядом мой друг детства, Витя. Я не плачу. Стою и смотрю, как сыплется земля на крышку гроба. Комок в горле — огромный, колючий, как высохший репейник. Но слёз нет. Глаза сухие, горячие, как пустыня. Люди подходят, пожимают руку. Кто-то говорит: «Держись, Паша». Кто-то: «Ты теперь за старшего». Кто-то просто молчит, смотрит в глаза и отворачивается. Ко мне перестали относиться как к ребёнку. В этот день я стал взрослым. Родственники подбадривали, давали советы. «Продай мастерскую, пока не прогорел». «Оформи опекунство, пока детей не забрали». «Не распускай нюни, ты теперь мужчина в доме». Я кивал. Плохо помню тот день. Всё как в тумане — лица расплываются, голоса сливаются в один сплошной гул. А ночью — прорвало. Мы остались вдвоём с моей бывшей девушкой. С Леной. Мы встречались полгода, затем расстались. Хорошая, добрая девушка. Смешливая. С веснушками на носу. Она пришла помочь, помогла убрать со стола, вымыла посуду. Ничего не спрашивала. Просто была рядом. Мы лежали в постели — в этой самой комнате, в родительской спальне. Лена обнимала меня за плечо — нежно, осторожно, как хрупкую вещь, которая может разбиться. И вдруг — я заплакал. Не всхлипывая. Не скуля. Слёзы просто потекли. Сначала одна, потом вторая, потом — ручьём. Без звука. Без движения. Как вода из прорванной трубы. Лена не говорила: «Не плачь». Не говорила: «Всё будет хорошо». Она просто прижала меня к себе крепче. Мы лежали так долго. А потом я начал говорить. Сначала — про родителей. Про маму, которая каждое утро оставляла мне записку в обед. Про отца, который научил меня держать гаечный ключ. Про запах её волос — ванильный, детский. Про его руки — вечно в масле, с чёрными полосками под ногтями. Потом — про другое. Про Диму. Про парня, которого я любил в одиннадцатом классе. Про тайные встречи в парке. Про поцелуи украдкой в подъезде. Про сообщение: «Всё, что произошло, было ошибкой». Про то, как он заблокировал мой номер. Лена слушала. Не перебивала. Не осуждала. Я говорил, запинаясь, сбиваясь, повторяясь. А она просто держала меня за руку. Когда я закончил, наступила тишина. — Прости, — сказал я тогда. — Что из наших отношений ничего серьёзного не вышло. Ты хорошая. Правда. Ты заслуживаешь лучшего. Она помолчала. — Ты тоже хороший, — сказала она тихо. — Просто… мы не друг для друга. И это нормально. — Ты не злишься? — Нет, — она покачала головой. — Я рада, что ты мне сказал. Спасибо, что доверился. Она предложила остаться хорошими друзьями. И мы остались. Лена уехала через год в другой город — вышла замуж, родила ребёнка. Мы перезваниваемся изредка, просто спросить «как дела». И этого достаточно. Настоящую правду обо мне знали только двое: Лена и Витя. Они не отвернулись. Не предали. И я благодарен им за это. Воспоминания накатывают волнами. Давят тяжёлым грузом. «Что было бы, если бы родители остались живы?» — этот вопрос мучает меня уже семь лет. Я прокручиваю в голове разные варианты. Возможно, они приняли бы меня таким, какой я есть. Как Лена. Как Витя. Возможно — выгнали бы. Я никогда не узнаю, как было бы на самом деле. И это — самое страшное. Сегодня я окончательно утратил над собой контроль. Сижу на кровати, сжимаю пододеяльник — старую ткань, вытертую до дыр, пахнущую пылью и временем. И прокручиваю в голове тот момент снова и снова. Занесённый кулак. Саша — с закрытой головой. Кира — крик. Марк — перехватывает мою руку. Его пальцы — сильные, твёрдые — сжимают моё запястье. Если бы Марка не было там в тот момент — я бы ударил Сашу. Я бы ударил собственного брата. Четырнадцатилетнего пацана, у которого и так вся жизнь перевернулась. Который потерял родителей слишком рано. Который просто пытается жить в этом мире своими дурацкими методами. Я ненавижу себя за это. Ненавижу до тошноты, до колющей боли в груди. Михаил Аристархович прав. Я должен больше времени уделять семье, а не бизнесу. Я уже думал о том, чтобы продать мастерскую. Сколько она может стоить? Оборудование, помещение, постоянные клиенты — наверное, что-то да выгорит. Начать с чистого листа. Найти работу с нормированным графиком и отпуском. Вот только у меня образование — одиннадцать классов. А как известно, без бумажки ты — какашка. Никто на нормальную работу не возьмёт. Максимум — грузчиком, разнорабочим. К тому же — несмотря на все трудности — мне нравится работа в сервисе. Нравится запах бензина по утрам. Нравится слушать, как ровно работает двигатель, который ты починил своими руками. Нравится чувствовать, что ты приносишь пользу. Что люди благодарят тебя. Что машины, которые ты отремонтировал, снова ездят по дорогам. Я хочу сохранить мастерскую. Не ради отца. Ради себя. Потому что мне нравится то, что я делаю. — Мама… папа… — шепчу я в пустоту. — Мне вас очень не хватает. Голос срывается. Эхо отражается от стен и гаснет где-то в углах. *** Последние несколько дней я выполняю все свои обязанности по инерции. Как робот. Встаю в шесть. Завтракаю, еду в мастерскую. Открываю ворота. Проверяю почту. Звоню поставщикам. Принимаю клиентов. Чиню машины. Без чувств. Без желаний. Просто делаю. Мне чертовски стыдно за ту вспышку злости. За то, что мои младшие видели меня таким — зверем, который готов ударить ребёнка. Я не хочу, чтобы они меня ненавидели. Не хочу, чтобы они меня боялись. Хочу, чтобы они знали: я их люблю. Просто — иногда я не справляюсь. Иногда земля уходит из-под ног. Иногда я падаю. Саша пытался пару раз завести разговор. Подходил ко мне в мастерской — несмело, переминаясь с ноги на ногу. Пряча руки в карманах. — Брат, — говорил он тихо. — Ну послушай. Мне совершенно не интересно копаться в деталях машин. Меня это не интересует. Я не хочу быть автомехаником. Я не хочу ремонтировать железки. Да. Я это понял уже давно. Но в моём сердце оставались крупицы надежды. Маленькие, крошечные. Я верил — вдруг он передумает? Вдруг проникнется? Вдруг поймёт, как это круто — чинить машины, как отец, как я? Я мечтал, что мы построим большой, процветающий семейный бизнес. Что клиенты будут записываться к нам за месяц. Что мы откроем второй сервис в соседнем городе. Глупая мечта. Теперь, когда он сказал это прямо — «меня это не интересует» — я должен расстроиться. Или разозлиться. Или испытать что-то ещё. Но внутри — пустота. Как в колодце, из которого выкачали всю воду. — Понятно, — ответил я. Больше мне нечего сказать. Сегодня вечер субботы. Я работаю над «Хондой». В мастерской тихо — только шипит компрессор да гудит вентиляция. Сервис уже закрыт — ворота задвинуты. Все разошлись. А я всё копаюсь под капотом. Потому что возвращаться домой — не хочу. — Так, всё! Хватит! — голос Марка вырывает меня из мыслей. — Достал! Иди мой руки и пошли! Я поднимаю голову из-под капота. Марк стоит, уперев руки в бока. В джинсах, в серой футболке, в кедах. — Не понял, — говорю я. — Чего это ты раскомандовался? — А тебе не пофиг? — он смотрит на меня в упор. В его голубых глазах — вызов. Я хочу сказать «нет», хочу отмахнуться, вернуться к двигателю. Но не могу. Потому что он прав. Мне действительно пофиг — куда идти. Главное — не оставаться здесь со своими мыслями, которые не хотят затихать. — Ладно, — говорю я, вытирая руки ветошью. Иду умываться.От меня несёт гаражом —маслом, потом. Даже я сам себя не переношу в таком состоянии. Решаю сходить в душ прямо на работе, залезаю под воду — тёплую, обжигающую. Стою несколько минут, закрыв глаза. Вода стекает по лицу, по шее, по спине. Достаю из шкафчика запасную одежду — чёрные джинсы, тёмную хлопковую футболку. Марк ждёт меня на скамейке у входа. Он надел свободные штаны — такие, что в них можно спрятать ещё одного человека. И футболку с символикой анархии — круглую букву «А», обведённую в круг. — Ты вовремя, — говорит он, глядя в телефон. — Такси почти приехало. — Куда мы? — спрашиваю я, застёгивая молнию на куртке. — Увидишь, — Марк прячет телефон в карман и широко улыбается. Машина останавливается возле бара. Я никогда здесь не был, хотя прожил в этом городе всю жизнь. Здание с вывеской, подсвеченной неоновым светом. Из-под двери пробивается музыка — глухие басы, гитарные рифы. У меня совершенно нет настроения веселиться. Марк настойчиво толкает меня в спину. — Давай, давай, шевелись. Внутри — полумрак. Запах — пива, табака. Стены — в граффити, портретах рок-музыкантов, выцветших афишах. За стойкой — бармен с длинными волосами, собранными в хвост, и татуировкой на руке. Мы садимся за столик у стены. Марк заказывает шоты. Водка. Сначала по одной. Потом ещё. Жидкость обжигает горло, растекается теплом по телу. Я чувствую, как напряжение начинает отпускать — медленно, неохотно, как старый замок, который давно не смазывали. Народ подтягивается. Бар наполняется людьми — молодёжь, взрослые, кто-то в кожаных куртках, кто-то в простых футболках, кто-то с ирокезами, кто-то с выбритыми висками. Мы смешиваемся с толпой — подтягиваемся ближе к сцене. Сегодня в баре — день русского рока. Я замечаю людей в футболках с надписями и рисунками любимых групп: «Король и Шут», «Алиса», «Наутилус», «ДДТ». У кого-то на спине — портрет Цоя. На сцену выходит местная неизвестная группа. На вид — обычные парни: кто в джинсах, кто в спортивных штанах, у гитариста — длинная борода и бейсболка козырьком назад. Они начинают играть. Я не сказал бы, что я фанат. Но к удивлению — знаю многие песни. Толпа подпевает. Дружно, громко, стараясь перекричать солиста. Марк рядом орёт во всё горло — я слышу его голос, который выделяется из общего хора. Он закрыл глаза и просто кричит — без слов, без мелодии, просто звук. Как будто выплёскивает наружу всё, что накопилось за эти недели. Атмосфера этого места поглощает меня. Закрываю глаза.И тоже начинаю петь. Сначала тихо. Потом громче. Потом — во весь голос, не заботясь о том, как я выгляжу, не думая о том, кто меня слышит. По времени мероприятие должно уже заканчиваться. Но толпа не отпускает группу. — На бис! На бис! — скандируют люди. Музыканты переглядываются. Солист улыбается. — Ну, ладно, — говорит он в микрофон. — Ещё пару песен. Самых любимых. Когда группа уходит, толпа медленно рассасывается. Мы с Марком выпиваем ещё пару шотов — на посошок, как говорят. Выходим на улицу. Ночной июльский воздух приятно холодит разгорячённую кожу. С неба смотрит луна — полная, яркая, как большой фонарь. Алкоголь и адреналин дурманят голову. Я чувствую себя странно — пьяным, но не ватным. Лёгким, почти парящим. Марк матерится на свой телефон — экран треснутый, пальцы не попадают по кнопкам. — Алло? — кричит он в трубку. — Да! Да, мы на… — он запинается, пытаясь выговорить адрес. — Интер… Инерил… бля! Не может выговорить «Интернациональная». Я смотрю на него — как он морщит лоб, как пытается выговорить сложное слово, как его язык заплетается. И меня пробивает. Дикий, безудержный ржач. Я смеюсь так, что наворачиваются слёзы. Сгибаюсь пополам, держусь за живот. Не могу остановиться. Каждая попытка Марка повторить «Интернациональная» вызывает новый приступ. — Эй! Девушка! — кричит Марк в трубку, которая, судя по всему, уже давно отключилась. — Девушка, машину на Иренуион… на ирен… бля, она что, трубку повесила?! Он смотрит на телефон с таким видом, будто ему нанесли смертельное оскорбление. — Да что ты переживаешь! — выдавливаю я сквозь смех. Марк смотрит на меня. Секунду он пытается сохранить серьёзное лицо — но не может. Его тоже прорывает. Мы стоим посреди ночной улицы, два пьяных мужика, и ржём как кони, непонятно над чем. Но мне плевать. Впервые за долгое время мне плевать. Добираться до дома придётся пешком. Почти через весь город. Но я этому рад. Мы идём по ночному городу. Фонари в некоторых местах уже начали гаснуть. Я иду и смотрю по сторонам. Город, который я знаю как свои пять пальцев. Город, который я иногда ненавижу — за его серость, за его тоску, за то, что все знают всех и лезут в твою жизнь. Но сегодня — он кажется красивым. Тихим. Родным. Мы проходим мимо ярко освещённого участка улицы. Горит рекламный щит — большая лампа дневного света, белая, слепящая. Я поворачиваюсь к Марку, чтобы что-то сказать — и замираю. Свет падает на его лицо. На светлые брови. На чуть приоткрытые губы, которые он облизнул — наверное, пересохли от алкоголя. И на глаза. Голубые. С прекрасным, глубоким, почти прозрачным оттенком. Как вода в горном озере. Как небо в июле. Как цвет, которого нет в природе — но он есть, вот он, передо мной. Я никогда не замечал у него таких глаз. Или замечал — но не смотрел. Марк замечает мой взгляд. На секунду замирает. Его улыбка гаснет — не исчезает, просто становится другой. Вопросительной. — Ты чего? — спрашивает он. — Ничего, — говорю я и отворачиваюсь. Иду дальше. Сердце колотится где-то в груди — не от быстрой ходьбы. От чего-то другого, от чего-то, что я не хочу сейчас анализировать. Мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Сегодня я чувствую себя невероятно живым. — Марк, — говорю я. — М? — Спасибо. Он молчит секунду. Потом отвечает тихо, почти шёпотом: — Не за что, Паш. Не за что.