Дом там, где ты

Марк До меня доносится весёлый смех. Смеётся Паша — запрокинув голову, сверкая белозубой улыбкой, которую я вижу так редко, что каждый раз воспринимаю как маленькое чудо. Смеётся Саша — звонко, по-мальчишески, давясь воздухом. А я сижу и чувствую себя… обманщиком. Честно говоря, я соврал. Сказал, что раньше не бывал на рыбалке. Что это мой первый опыт. Что я «городской житель, который видит удочку только в кино». Неправда. Мы довольно часто выходили с семьёй на яхте в море. У побережья Италии — где вода прозрачная, как слеза, и видно дно на глубине нескольких метров. Нас всегда сопровождало много народу — нанятые рыбаки в белых шортах и панамах, повара в колпаках, официанты с подносами, полными бокалов с соком, и просто люди, управлявшие работой яхты. Это была не рыбалка. Это была иллюзия. А здесь — Паша сам копал червей в сырой земле, насаживал их на крючок, учил Саню правильно закидывать удочку. Пахло тиной, водорослями. Над головой ивы роняли свои ветви прямо в воду. И солнце припекало. Здесь всё было по-настоящему. Так что, получается, я не врал. Эта рыбалка не имеет абсолютно ничего общего с той. Я сижу, пристроив на коленях скетчбук, в котором рисую одновременно на двух страницах. На одной — пейзаж. Озеро. Вода тёмная, почти чёрная у берега и светлеющая к середине. Вдалеке — полоска леса с отдельными соснами, торчащими вверх, как свечи. Небо — в лёгких облаках, похожих на перья. А на другой странице — Паша. Вот он сидит на берегу озера. На его лице — покой. Черты расслаблены, морщинка между бровей разгладилась, губы чуть приоткрыты. Он смотрит на поплавок — и, кажется, ни о чём не думает. И он красивый. Когда не хмурится. Я подмечаю детали: большая, широкая спина. Крепкие, накачанные руки — бицепсы перекатываются под кожей, когда он поправляет удочку. Кисти — крупные, с выступающими венами, с чёрными полосками машинного масла, которые не отмываются даже после десятка походов в душ. Я мельком видел его торс на днях — когда Паша выходил из душа и на секунду забыл закрыть дверь. Он стоял ко мне спиной, вытирал полотенцем волосы, и я успел заметить широкие плечи, сужающуюся к поясу спину и — да — кубики пресса. Они там точно есть. Крепкие, рельефные, не как у качка из тренажёрного зала, а как у человека, который поднимает тяжести каждый день. Я сглатываю и отвожу взгляд. Нечего пялиться. Внезапно Паша поднимается со своего места. Я вижу это краем глаза. Он идёт в мою сторону — не спеша, лениво, переставляя загорелые ноги в резиновых сапогах. Быстро, как нашкодивший школьник, переворачиваю страницу. На той стороне — пейзаж. Озеро, лес, облака.Невинная картинка. Ничего компрометирующего. Паша подходит, останавливается рядом. Солнце светит ему в спину, и на моём блокноте появляется его тень — большая, вытянутая, как у великана. — Чем занят? — спрашивает он. — Да так, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рисую. Он садится рядом. На траву, складывает ноги по-турецки, опирается локтями на колени. Склоняет голову набок, чтобы лучше рассмотреть мои каракули. — Ого, — говорит он. — У тебя талант. — Да ладно, — отмахиваюсь я. Но внутри — тепло. Неловкое, непривычное тепло, которое я пытаюсь спрятать поглубже. — Правда, — настаивает Паша. — Ты где-то учился? — Нет, — пожимаю плечами. — Это просто хобби. Чтобы руки занять. «Чтобы руки занять», — передразнивает меня внутренний голос. — «Чтобы руки занять, а не чтобы рисовать мужика, на которого ты пялишься уже полчаса». Я мысленно посылаю его подальше и надавливаю пальцами на точку между бровей. — С тобой всё хорошо? — Паша смотрит на меня с беспокойством. — Не перегрелся на солнце? Он сидит так близко, что я ощущаю его дыхание. Вижу капельки пота на его коже — на висках, на шее, на ключицах, которые виднеются из-под расстёгнутой рубашки. Изо всех сил стараюсь не пялиться. — Всё в порядке, — говорю я, отводя взгляд. — Можно ещё посмотреть на твои рисунки? Я киваю. Мы сидим плечом к плечу. Перелистываю страницы, показываю ему свои наброски. Пейзажи — те, что рисовал по вечерам, сидя на подоконнике. Панельки, которые видны из окна моей комнатки, — серые, унылые, но почему-то красивые в лучах заката. Паша смотрит внимательно. Иногда что-то спрашивает — «а почему тут тень такая длинная?», «а это ты с натуры рисовал?». Я отвечаю односложно, потому что боюсь сказать лишнее. Боюсь, что мой голос дрогнет. Боюсь, что он заметит, как часто я поглядываю на его профиль — острый нос, твёрдую линию подбородка, выступающий кадык. Солнце стоит высоко. Ведро, в котором плавают наши трофеи — два небольших карася, каждый размером с ладонь, — выглядит жалко. — Что-то улов сегодня не очень, — с разочарованием произносит Паша. Два карася. Кира нас насмех подымет, — вздыхает Саша, сидя на корточках и тыкая пальцем в воду. — Давайте купим рыбу, — предлагаю я. — Я уже настроился на вкусный ужин. Паша поворачивается ко мне. В его глазах — сомнение. — Купим? — А что такого? Рынок же рядом. Заедем по пути. Наберём рыбы… которая водится в магазине. *** — Ого! Вы так много поймали? — Кира стоит на пороге дома. Её глаза расширяются, когда она заглядывает в ведро, которое Саша с гордостью поднимает повыше. В ведре плавают пять огромных рыбин. Серебристые, жирные, с блестящей чешуёй. Саня гордо выпячивает грудь — так, что пуговица на рубашке натягивается до предела. Он задирает подбородок и произносит свысока: — Ну да. Поймали. — Вот только я не думаю, что в озере водится скумбрия, — Кира скрещивает руки на груди, и в её глазах — насмешка. Тёплая, домашняя. Саша сдувается. Как шарик, который прокололи. Паша, стоящий за его спиной, не выдерживает — фыркает, а потом заходится в хохоте. Я тоже улыбаюсь, прикрывая рот ладонью. — Ладно, — сдаётся Саша, опуская ведро на землю. — Мы купили её. Все вместе занимаемся приготовлением ужина. Уха получилась наваристой, вкусной. Саша уплетает за обе щёки, обжигается, дует на ложку. Паша ест степенно, неторопливо. Кира подкладывает мне добавки не спрашивая. — Тебе надо питаться нормально, — говорит она. — А то вон какой худой. — Я не худой, — возражаю я. — Я стройный. — Это одно и то же, — парирует она, накладывая мне вторую порцию. Я смотрю на Пашу. Он поймал мой взгляд — и чуть заметно кивает. «Ешь», — говорит его кивок. Я ем. После ужина мы сидим на крыльце, болтаем о пустяках, смотрим на звёзды, которые начинают появляться одна за другой — сначала робко, поодиночке, потом ярко, гроздьями. И я чувствую странное, давно забытое ощущение. Счастья. Не бурного, не громкого — просто тихого, спокойного, почти незаметного. Сегодня — просто хороший день.