Дом там, где ты

Марк Предстоящий обед меня сильно пугал. Не самим столом и не людьми, а тем, что от меня ждут правильных слов — сочувствия, ободрения. Я никогда не умел хорошо выражать такие вещи. Боялся сказать что-то глупое или неуместное и сделать Паше ещё хуже. Боялся, что от моего присутствия ничего не изменится. Но я всё равно хотел быть сегодня рядом с ним. Не потому, что мог ему помочь, а потому, что просто не мог быть где-то ещё. В доме, кроме Киры и Саши, я сразу узнаю тётю Иру. Она однажды приносила обед в мастерскую. — Ой, здравствуй, Марк! — Она подходит ко мне первой, и её улыбка такая добрая и искренняя, что напряжение в плечах немного отпускает. Я улыбаюсь ей как можно теплее. — Здравствуйте. Рад снова вас видеть. — Ну какой милый юноша, — говорит она, оглядывая меня с головы до ног. — Паша, у тебя такие хорошие друзья! Я делаю вид, что не слышу слово «друзья». Интересно если бы она знала правду, также бы хорошо относилась ко мне или нет? Прохожу дальше. Дядя Миша сидит за столом и разливает водку по рюмкам. Пузатый, с красным лицом и густыми седыми бровями, он похож на старого лесничего. Я протягиваю руку, он пожимает её сильно, почти до хруста. — Так вот ты какой, Марк, — говорит он, прищуриваясь. — Паша о тебе рассказывал. Паша знакомит меня с Витей и Лизой. Витя возвышается надо мной как шкаф, и я невольно выпрямляю спину. Он жмёт руку и говорит: — Паша про тебя говорил. Ты тот самый механик? — Тот самый, — киваю я. — Норм, — он кивает и отпускает мою руку. — Приятно познакомиться, — улыбается Лиза. — Паша о вас очень хорошо отзывается. — Он хороший человек, — отвечаю я. Поначалу за столом царит тяжёлая, густая тишина. Мне становится больно — не своей, а чужой болью, которая проникает под рёбра и остаётся там. Первой начинает тётя Ира: — А помните, как Паша родился? — голос у неё дрожит. — Мы с его отцом ехали в роддом, а он так нервничал, что припарковался под запрещающим знаком. Потом пришлось штраф платить. Все молчат. Потом дядя Миша сухо усмехается: — Он всегда был торопыгой. Даже когда не надо было. Выпивают. Шуршание рюмок кажется мне оглушительным. Дядя Миша рассказывает, как они с отцом Паши в детстве ловили рыбу и он провалился под лёд. — Он меня вытащил, — голос дяди Миши ломается. — Мы ещё совсем ребятишками были, а он меня вытащил. Спасибо ему. Снова пьют. Я отодвигаю свою рюмку подальше. Сегодня я хочу оставаться трезвым — вдруг понадобится моя помощь. Постепенно за столом становится шумнее. Водка развязывает языки. Тётя Ира громко вспоминает, как они с мамой Паши шили платья в ателье. Витя рассказывает длинный анекдот про строителей, который почти никто не слушает. В какой-то момент я замечаю, как Паша и Витя отходят в угол комнаты и говорят почти шёпотом. Паша что-то объясняет, активно жестикулируя. Витя слушает, скрестив руки на груди. А потом я ловлю взгляд Вити — он смотрит на меня долго и пристально. Переводит глаза с меня на Пашу и обратно. В его взгляде ясно читается вопрос: «Это он? Тот самый?» Я делаю вид, что ничего не заметил, и поворачиваюсь к Кире и Саше, которые уже начали собирать со стола посуду. — Давайте помогу, — говорю я, вставая, и беру стопку грязных тарелок. На кухне мы втроём — я, Кира и Саша — быстро наводим порядок. Саша моет, Кира вытирает, я отношу чистую посуду обратно. Мы работаем молча, но это молчание не тяготит. Наоборот, оно даёт нужную передышку от тяжёлых разговоров. Вскоре Витя напивается окончательно. Его начинает штормить, он опирается на стену, а Лиза пытается его придерживать. — Паш, мы поедем, — говорит она встревоженно. — Он уже того. Я помогаю ей усадить Витю в машину. Он тяжёлый, как мешок с цементом, и наваливается на меня всем весом. — Эй, — вдруг говорит Витя, хватая меня за рукав с силой. Глаза у него осмысленные, несмотря на количество выпитого. — Ты… слушай меня. — Слушаю. — Не обижай его, понял? Пашку не обижай. Или я тебя закопаю. Лично. — Понял, — спокойно отвечаю я. — Не обижу. — Смотри у меня, — бурчит он, но хватка ослабевает. Машина уезжает. Я выдыхаю с облегчением. Когда возвращаюсь в комнату, тётя Ира пытается уговорить дядю Мишу ехать домой, но он сидит с налитыми глазами и продолжает наливать себе и Паше. — Давай ещё по одной, племянник, — говорит он, подталкивая рюмку к Паше. Паша кивает, хотя заметно, что ему хватит. Вдруг дядя Миша начинает плакать — громко, взахлёб, почти по-детски. Он опирается на плечо Паши и трясётся крупной дрожью. — Миша, прекрати, — устало говорит тётя Ира. — Он был хорошим братом… — всхлипывает дядя Миша. — А я даже не думал, что так будет… Паша похлопывает его по спине привычным, отточенным движением. Тёте Ире наконец удаётся увести мужа. Они долго прощаются с объятиями и садятся в такси. Я стою в дверях, смотрю, как за ними закрывается дверь, а потом иду на кухню и ставлю чайник. Завариваю крепкий чай с сахаром и мятой, наливаю кружку и ставлю перед Пашей. Он сидит, уперев голову на руки, и смотрит в одну точку. — Выпей, — тихо говорю я. — Протрезвеешь немного. Он поднимает на меня глаза. — Марк… Ты здесь. — Я здесь, — киваю я. — Пей, пока не остыл. Он делает несколько глотков и вздыхает. — Вкусно. — Я старался. Кажется, что всё нормально. Но когда он встаёт из-за стола, я понимаю, как сильно ошибался. Пашу сразу ведёт в сторону. Он хватается за спинку стула. Ноги почти не слушаются. — Эй, — я подхватываю его под мышку. — Тяжёлый какой. — Не называй меня толстым, — бормочет он. — Я и не называю. Зову Сашу. Он выходит из кухни, вытирая руки о полотенце, и сразу понимает всё без слов. — Блин, — говорит он. — Нажрался? — Похоже на то. Мы берём Пашу под руки — я с одной стороны, Саша с другой. Он висит между нами, как тряпичная кукла, и бессвязно бормочет что-то. — Давай, шагай, — командую я. — Левая, правая. На лестнице Паша спотыкается на верхней ступеньке, его вес резко уходит вперёд, мы с Сашей не удерживаем равновесия, и вся конструкция начинает заваливаться. — Держи! — кричит Саша, вцепившись в Пашину рубашку. — Держу! Я упираюсь ногой в перила, чудом удерживаю Пашу от падения. Он не понимает, что происходит, и пытается вырваться. — Пустите! Я сам! — Стоять! — рявкает Саша, и Паша неожиданно затихает. Втаскиваем его в спальню. В дверном проёме я не рассчитал угол, и его голова с глухим стуком встречается с косяком. — Ай! — Паша гневно шипит. Мы наконец заваливаем его на кровать. Паша падает лицом в подушку и издаёт невнятный звук, похожий на стон. Саша выпрямляется и разминает спину. — Вот же тяжелый! Он всегда таким был? — Не знаю, — говорю я. — Я его поднимаю впервые. В дверях появляется Кира. Лицо у неё бледное, глаза огромные. — Он никогда так не напивался, — тихо говорит она. — Принеси, пожалуйста, тазик, — прошу я. — На всякий случай. Она кивает и исчезает. Саша смотрит на Пашу, потом на меня: — Если я больше не нужен, я пойду? — Да, спасибо. Иди. Я остаюсь с Пашей. Поправляю ему ноги, снимаю носки. Возвращается Кира с тазиком. Я ставлю его у изголовья. — Ты присмотришь за ним? — спрашивает она с такой надеждой в голосе, что у меня сжимается сердце. — Конечно. Я побуду рядом. Она кивает и тихо выходит, прикрыв дверь. Я стою у кровати, не зная, что делать дальше. — Иди сюда, — вдруг бормочет Паша. Он не открывает глаз, но левая рука шарит по постели, ища меня. — Ты спишь, — тихо говорю я. — Не сплю… Иди. Я ложусь рядом. Паша сразу прижимается ко мне всем телом. Руки крепко обхватывают меня, пальцы вцепляются в рубашку на спине. — Не уходи, — бормочет он. — Пожалуйста. Не уходи. — Никуда я не уйду, — шепчу я ему в волосы. Он вздыхает глубоко, с каким-то внутренним надрывом, и затихает. Всю ночь он не разжимает объятий. Будто от этого зависит его жизнь.