Дом там, где ты

Паша Сегодня я не иду на работу. Надеваю чёрные брюки и такой же чёрный свитер с высоким горлом. Из коридора доносится голос Киры: — Паш, ты скоро? Мы уже готовы. — Иду, — отвечаю я. Кира и Саша ждут меня в прихожей. Кира в чёрном пальто, которое я купил ей на прошлый день рождения. Тогда она сказала, что оно «слишком взрослое», а сейчас смотрится в нём как настоящая статуэтка. Саша в куртке стоит, сутулясь, и нервно теребит молнию на кармане. — Готовы? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что никто из нас по-настоящему не готов. — А у нас есть выбор? — бурчит Саша и первым выходит за дверь. Я забираю с кухни пакет. В нём — поминальные оладьи, которые я испёк сегодня утром. Они ещё тёплые и вкусно пахнут ванилью и маслом. На улице снег ещё не до конца растаял. Местами он уже грязный, серый, с чёрными прожилками земли, а местами остаётся белым, нетронутым и сверкает на солнце так, что больно глазам. Мы идём по узкой тропинке между сугробами. Снег набивается в сапоги, тает от тепла ног и затекает под стельки. Уже через пять минут пальцы начинают коченеть. Кладбище встречает нас абсолютной тишиной. Ни ветра, ни птиц — только хруст снега под ногами и наше дыхание, вырывающееся белыми клубами. Мы находим нужный памятник. На нём две даты и две фотографии под стеклом, уже выцветшие и с потёками влаги. Мы останавливаемся и стоим молча. Я чувствую, как Кира переминается с ноги на ногу рядом, как Саша шмыгает носом и прячет руки в карманы. — Кир, — говорю я наконец. Голос звучит глухо и чужеродно в этой тишине. — На, положи оладьи. Она аккуратно берёт один оладушек двумя пальцами, будто несёт что-то очень хрупкое, нагибается и кладёт его на край памятника, где снег уже подтаял и обнажил мраморную крошку. — Саш, а ты конфеты. Он вытаскивает горсть «Красных шапочек» — маминых любимых — и выкладывает их на снег ровным рядком, словно солдатиков. Я достаю бутылку, отвинчиваю крышку и разливаю сначала папе, потом маме. Мы съедаем по оладушку. Я откусываю маленький кусочек, но тягучая сладость застревает в горле комом. Я давлюсь, но заставляю себя проглотить. — Иди сюда, — тихо говорю я Кире. Она подходит медленно, глядя в снег. Я обнимаю её за плечи — она такая маленькая в этом большом пальто — и целую в макушку. Её волосы пахнут шампунем и морозом. Кира всхлипывает сначала тихо, потом всё громче, и я чувствую, как её плечи начинают дрожать под моей рукой. — Тише, маленькая, — шепчу я. — Тише. — Я не маленькая, — всхлипывает она. — Знаю, — я глажу её по голове. — Знаю. Она утыкается носом мне в грудь и плачет, вытирая лицо рукавом по-детски, размашисто. — Эй, и ты иди, — говорю я Саше. — Нет, — бурчит он, глядя в сторону. — Саш. Он тяжело, по-взрослому вздыхает и делает шаг вперёд, потом ещё один. Встаёт рядом, не поднимая глаз. Я обнимаю его и чувствую, каким большим он стал. За полгода он вытянулся так, что макушка уже почти на уровне моего носа. Но плечи всё ещё узкие, мальчишечьи. — Всё нормально, — говорю я. — Мы справимся. Он молчит. А потом, когда я уже собираюсь отпустить, слышу, как он шмыгает носом, и краем глаза замечаю, как рука взлетает к лицу. Он сердито вытирает слёзы рукавом, будто они его предают. — Я не плачу, — говорит он. — Я знаю. — Это снег в глаза. — Конечно, — отвечаю я и глажу его по спине. Мы стоим так какое-то время — втроём, у памятника, под серым весенним небом — и молчим. Потому что любые слова сейчас будут лишними. У меня самого щиплет в глазах, но я сдерживаюсь. Ради них. Ради Киры и Саши. В конце концов я поправляю воротник и говорю почти бодро: — Всё. Поехали домой. Дела ждут. Кира кивает. Саша молча отворачивается и идёт к выходу. Я смотрю на фотографии родителей в последний раз, мысленно прощаюсь, разворачиваюсь и иду следом. *** Дома мы накрываем поминальный стол. Я слышу голоса с кухни, и мне становится немного легче. В телефоне — пять пропущенных звонков от Марка. Я смотрю на экран и чувствую укол вины. Вчера я так и не смог нормально объяснить, что сегодня буду занят. Просто написал короткое «извини, не смогу прийти» и выключил телефон. А теперь он звонит. Я набираю сообщение дрожащими от холода пальцами: «Приходи сегодня на поминальный обед. Я буду рад тебя видеть». Отправляю и убираю телефон в карман. Пусть сам решает. Стол накрываем к двенадцати. Первыми приходят дядя Миша — папин брат — и тётя Ира. Дядя Миша грузный, седой, с большими красными руками и вечно нахмуренными бровями. Тётя Ира — маленькая, юркая, но сегодня её привычная улыбка куда-то пропала. — Здравствуйте, дети, — говорит она, обнимая сначала Киру, потом Сашу. — Какие же вы уже большие. Как у вас дела? — У нас всё хорошо, тёть Ир, — отвечаю я и целую её в щёку. — Как дела в мастерской? — спрашивает дядя Миша, пожимая мне руку. Взгляд у него тяжёлый, изучающий. — Не прогоришь? — Не прогорю, — спокойно отвечаю я. — Ну, дай бог, — и проходит к столу. Потом приходят Витя и Лиза. Витя — мой друг с детства, высокий под два метра, плечистый, с вечно растрёпанными волосами и громким голосом. Лиза — его девушка, миниатюрная, с огромными серыми глазами и светлыми волосами, собранными в пучок. — Паш, привет! — Витя хлопает меня по плечу так, что я едва не теряю равновесие. — Держись, брат. — Держусь, — улыбаюсь я.