Дом там, где ты

Марк Сегодня вечером навёл в своей комнате идеальный порядок. Хотя вещей было немного, я тщательно собрал все завалявшиеся листы из скетчбука, аккуратно сложил их в ящик стола и убрал разбросанную одежду в шкаф. Паша должен был скоро прийти, и мне очень хотелось, чтобы здесь было чисто и уютно. Чтобы он сразу почувствовал, что его здесь ждут. Мы лежим на тесной кровати, крепко прижавшись друг к другу. Воздух в комнате густой от желания. Поцелуи — долгие, глубокие, влажные, языки сплетаются, и каждый вздох одного отдаётся в груди другого. Мои руки скользят по его спине, сжимают упругие ягодицы, притягивая ближе. Наши твёрдые члены, всё ещё скрытые тонкой тканью трусов, горячо и настойчиво трутся друг о друга, оставляя влажные следы предэякулята. — Марк… — выдыхает Паша, отрываясь от моих губ. Его голос дрожит, в нём непривычная смесь смущения и отчаянной решимости. Я провожу большим пальцем по его горящей щеке, заглядывая в потемневшие от возбуждения глаза. — Что такое? Он отводит взгляд, краснеет ещё сильнее, но всё-таки выдыхает: — Я никогда… ни с кем не был снизу. Хочу, чтобы ты стал моим первым. Сердце у меня пропускает удар, а потом начинает колотиться так сильно, будто хочет вырваться из груди. Волна нежности, накрывает меня с головой. Этот сильный, уверенный Паша доверяет мне самое сокровенное. Я, который обычно не церемонится в постели, вдруг чувствую огромную ответственность и желание сделать всё идеально — ради него. — Я буду очень осторожен, — шепчу я, целуя его в висок, в уголок губ. — Если хоть что-то будет не так — сразу говори. Хорошо? — Хорошо… — выдыхает он и кивает, прижимаясь лбом к моему плечу. Устраиваюсь между его разведённых ног, щедро смазываю пальцы. Сначала касаюсь только снаружи — мягко, круговыми движениями, давая ему время привыкнуть. Паша тихо выдыхает, его тело слегка напрягается. — Расслабься, все будет хорошо… — шепчу, целуя внутреннюю сторону его бедра. Медленно ввожу первый палец. Внутри он невероятно горячий и тесный. Паша тихо стонет, выгибая спину. Я добавляю второй, осторожно растягивая его, двигаясь в медленном ритме, ищу чувствительную точку. Когда нахожу, он вздрагивает всем телом и громко, прерывисто стонет: — А-аах… блять… там… — Здесь? — я специально надавливаю сильнее, наблюдая, как его глаза закатываются от удовольствия. Его член дёргается на животе, оставляя прозрачную нить. Я наклоняюсь и целую его в живот, продолжая работать пальцами, пока Паша не начинает сам подаваться мне навстречу, тихо и сладко постанывая. Переворачиваю его на бок, прижимаюсь сзади всем телом, специально выбираю такую позу, чтобы у меня не было возможности двигаться быстро. Член, обильно смазанный, упирается в его вход, целую затылок, шею, плечо. — Дыши глубже. Я буду очень медленно, — шепчу я на ухо, голос хриплый от возбуждения. Вхожу миллиметр за миллиметром. Паша напрягается, тихо шипит сквозь зубы. Сразу обхватываю его член горячей ладонью и начинаю медленно ласкать — от основания до головки, сжимая чуть сильнее там, где ему особенно приятно. — Ты такой горячий внутри… такой тесный, — рычу в шею, сдерживая себя из последних сил. — Я чувствую каждое твоё сокращение… Тебе больно? — Немного… но не останавливайся, — выдыхает он дрожащим голосом. — Хочу тебя… всего тебя… Я замираю, давая время привыкнуть, целуя плечи, шею, покусывая мочку уха. Постепенно Паша расслабляется. Его стоны боли переходят в глубокие, тягучие стоны удовольствия. Начинаю двигаться — сначала короткими, осторожными толчками, потом глубже. Когда вхожу в него полностью, Паша громко, протяжно стонет, впиваясь пальцами в мою руку: — О-оохх… Марк… так глубоко… — Блять, Паша… ты обхватываешь меня так сильно, — рычу я, начиная двигаться более уверенно. Мы наконец находим общий ритм. Я трахаю его глубоко и размеренно, одной рукой продолжая дрочить мокрый от смазки член, другой крепко прижимая его к себе. Комната наполняется звуками кожи о кожу, тяжёлым дыханием и всё более громкими стонами. — А-аах! Да… вот так… — выдыхает он, выгибаясь дугой. — Ещё… сильнее… Я ускоряюсь, входя в него резко и глубоко, внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг меня. Паша дрожит всем телом, стоны становятся отчаянными, почти всхлипывающими. — Марк… я… я сейчас… а-ааааахх! Его член пульсирует в моей ладони, и он кончает долго, сильно, заливая мои пальцы и простыню горячим семенем. Внутри меня тело сжимается так сильно, что я едва не кончаю следом. Боюсь, что теперь, когда Паша кончил ему будет неприятны мои толчки. Медленно и осторожно выхожу, срываю презерватив и буквально несколько сильных движений рукой — и я изливаюсь на его живот и грудь мощными, горячими струями. Мы падаем на кровать, тяжело дыша, мокрые от пота, сердца колотятся в унисон. Я притягиваю его к себе, укладывая голову Паши на грудь. Длинные пальцы медленно гладят его влажные волосы. — Ты как? — тихо спрашиваю я, целуя в макушку. Паша поднимает голову. Глаза блестят, на губах мягкая, немного смущённая улыбка. — Охуенно… — шепчет он. — Даже лучше, чем я себе представлял. Я улыбаюсь и крепче обнимаю его. Через несколько минут тишины он снова приподнимается, смотрит мне прямо в глаза. Взгляд тёплый и серьёзный одновременно. — Марк… Я люблю тебя. Внутри всё сжимается, сердце бьётся так сильно, что, кажется, он тоже это слышит. Знакомый холодный голос в голове сразу начинает шептать: «Он врёт. Никто не может тебя любить по-настоящему». Я молчу, чувствуя, как страх сковывает горло. Паша ждёт. Потом мягко, почти шёпотом добавляет, хотя в голосе слышится грусть: — Не страшно, если ты не можешь ответить… Я просто хотел, чтобы ты знал. Смотрю в его глаза ещё несколько секунд, потом притягиваю голову обратно к груди и целую в волосы. — Спи, — тихо говорю я. — Завтра рано вставать. Слова повисли в воздухе тяжёлым, неправильным грузом. Я сразу увидел, как в глазах Паши что-то надломилось — вспышка боли, которую он попытался скрыть, но не смог. Он не стал спорить, не стал ничего выяснять. Просто молча кивнул и ещё теснее прижался ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь. Я выключил свет в темноте слышно только наше дыхание. Через пару минут я почувствовал, как моя футболка на груди медленно намокает. Тепло, солёно. Паша плакал. Молча, беззвучно, стараясь, чтобы я не заметил. Каждый его тихий, сдержанный всхлип резал меня по живому. «Блять… что я наделал»? Я обнял его крепче, погладил по спине, но так и не нашёл в себе сил сказать то, что он так хотел услышать. Стыд жёг изнутри, как раскалённое железо. Какой же я мудак. Он отдал мне себя полностью, доверился, а я… не смог даже ответить. Паша ещё немного полежал, дрожа, а потом его дыхание наконец стало ровным и глубоким — он уснул. А я так и не сомкнул глаз. Всю ночь лежал, уставившись в трещины на потолке, которые в темноте казались глубокими пропастями. Внутри всё смешалось: вина, страх, нежность и эта проклятая растерянность. «Почему не смог сказать это в ответ»? Я осторожно провёл ладонью по его тёплой спине, чувствуя каждый позвонок, каждое расслабленное дыхание. Этот человек только что подарил мне свой первый раз. Отдался полностью с такой трогательной доверчивостью, а я даже не смог произнести три простых слова. «Прости меня, Паша…» *** Утром он ушёл рано, сославшись на дела. Паша почти не смотрел мне в глаза, отвечал коротко и отстранённо. Я не стал лезть с вопросами. Сам не знал, что сказать. Как вообще правильно реагировать на признание в любви, когда внутри тебя всё перевернулось и ты сам не понимаешь, что чувствуешь? В середине дня он сказал, что появились срочные дела, и уехал. В мастерскую так и не вернулся. Я закрывал её один, в тишине, которая казалась оглушительной. Ночью, в пустой квартире, мысли, которые днём удавалось заглушать работой, обрушились с новой силой. Я сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Внутри снова заговорил тот самый голос — холодный, ехидный, до боли знакомый. «Ты что, правда готов ему поверить? Твой бывший тоже сначала говорил, что любит. Забыл, как всё закончилось? Как ты потом собирал себя по кусочкам»? — Заткнись… — прошептал я, сильнее сжимая виски. «Родители тоже говорили, что любят и делают всё для твоего блага. Хочешь опять оказаться в той комнате»? — Заткнись! — уже громче вырвалось у меня в пустую комнату. Стыд и растерянность накрыли горячей волной. Щёки горели. Я чувствовал себя голым, уязвимым и невероятно глупым. Паша плакал рядом со мной, а я сделал вид, что не заметил. Какой же я трус. «Думаешь, ты ему нужен? Признайся, что слышишь голоса в голове — и он сразу отправит тебя в психушку. Кому нужен такой, как ты»? — Замолчи… «Пройдёт немного времени, и он найдёт тебе замену. Он даже Кире и Саше ничего не сказал про вас. Поигрался — и хватит. Не он первый, не он последний». — Он сказал, что любит меня… — тихо, почти умоляюще произнёс я вслух, будто пытаясь убедить не только голос, но и самого себя. — Паша будет заботиться обо мне… «У него и без тебя слишком много забот. Забыл, как ты сбежал благодаря моим советам? Я желаю тебе только добра». — Он сказал, что любит меня… — повторил я уже совсем тихо, почти без надежды. Голос в голове замолчал на несколько секунд. А где-то глубоко внутри, под слоем страха, вины и стыда, всё ещё теплилась хрупкая, дрожащая искра надежды. Надежды, что Паша — другой. Что на этот раз всё может быть по-настоящему. Я лёг на кровать и закрыл глаза, но сон так и не пришёл. Только тихое, ноющее чувство вины и острое, почти физическое желание увидеть его снова.