Наши отношения — моя петля

Четыре дня спустя школа официально закончилась. Эббигейл стоял на крыльце, щурясь от майского солнца, и не чувствовал ровным счётом ничего. Вокруг орали, обнимались, кидали в воздух рюкзаки и смятые тетрадки. Кто-то свистел, кто-то плакал, кто-то снимал всё это на телефон. Он не снимал. Его телефон почти разрядился, гаджет тихо умирал в кармане толстовки. Экран светился на двенадцати процентах, и Эббигейл думал, что надо бы написать матери, спросить про хлеб. Но он знал, что не напишет. Мать всё равно не ответит, а если ответит, то что-нибудь вроде «я занята» или «сам купи». Желудок привычно сводило. Он опять не поел с утра, если не считать таблетки, которую выдавил из блистера сразу после пробуждения, и глотка воды, которым её запил. Таблетка провалилась в пустоту и растворилась там, оставив только горьковатый след на языке и лёгкую ватную пелену. Она приглушала мир, но не делала его лучше. Психиатр сказала, что эффект накопительный. Что нужно время. Что через пару недель он почувствует разницу. Пока он не чувствовал ничего, кроме всё той же пустоты в груди и фонового желания лечь и не вставать. Он думал о еде как о задаче, которую надо решить. Зайти в магазин. Выбрать что-то. Заплатить. Принести домой. Разжевать. Слишком много шагов для человека, который с трудом заставил себя надеть кроссовки этим утром. Кроссовки, кстати, опять промокли по пути, хотя дождя не было уже два дня. Просто подошва треснула сильнее, и теперь даже утренняя роса с газона просачивалась внутрь. Кто-то окликнул его по имени. Он обернулся. Лана бежала к нему через толпу, размахивая рюкзаком, из которого, как всегда, торчало что-то вязаное. Сегодня это был жёлтый носок с глазами разного размера, пришитыми чуть криво, отчего он выглядел слегка пьяным. Или удивлённым. Или и тем и другим сразу. Эббигейл невольно подумал, что Лана, наверное, единственный человек, который замечает, когда он стоит в углу. Которая не проходит мимо. — Ты куда пропал? — выдохнула она, поравнявшись. — Я тебя искала после линейки. Ты вообще был на линейке? — Был, — сказал он. — В углу стоял. — И что теперь? Домой? — Наверное. — Скукота. — Лана пихнула его локтем в бок, и он покачнулся. — Давай хоть мороженое съедим? У меня есть триста рублей. Бабл сказала, привезли новое, с солёной карамелью. Эббигейл хотел отказаться. Солёная карамель звучала как что-то из чужой жизни, из рекламы, где красивые люди едят мороженое на набережной и смеются. Он не был красивым человеком. Он не смеялся уже много недель. Но желудок скрутило знакомым спазмом, и он вдруг подумал, что мороженое — это хотя бы калории. Хотя бы что-то, что заставит тело перестать чувствовать себя пустым. — Ладно. В магазине пахло выпечкой и хлоркой. Лана взяла два стаканчика и сунула один Эббигейлу в руки, даже не спросив, какое он хочет. Оно оказалось с фисташкой, а не с солёной карамелью. Фисташковое было зелёным и неестественно сладким, но он не стал возражать. Они сели на скамейку у входа, и солнце жарило им макушки, пока мороженое таяло быстрее, чем они успевали есть. Эббигейл слизывал подтёки с пальцев и думал, что это, наверное, единственный момент за неделю, когда он не чувствовал себя полностью невидимым. — Я слышала, Зип сегодня опять рисовала тебя, — сказала Лана, облизывая край стаканчика. — На последнем уроке. Эдвард у неё попросил альбом, она не дала. — Откуда ты знаешь? — Клэр рассказала. Она же через парту сидит. Говорит, там ты был с ослиными ушами. Эббигейл промолчал. Ослиные уши — это было почти мило по сравнению с тем, что Зип рисовала обычно. Он помнил «Вечного нытика». Помнил шарж, где он сидит на унитазе и плачет, а из глаз хлещут фонтаны. Помнил рисунок с подписью «Сдохни», который кто-то подбросил ему в рюкзак в начале года. Тогда он не знал, кто именно, но стиль был узнаваем. Зип всегда рисовала его с особой тщательностью, прорабатывая детали. Как будто он был её главным проектом. — Игнорируй, — сказала Лана. — Ты же помнишь: лето. Три месяца. Ты их не увидишь. — Помню. — И ты обещал не сидеть дома всё лето. — Я не обещал. — Ну, значит, сейчас обещаешь. — Она доела мороженое и вытерла пальцы о джинсы. — Кстати, ты ел сегодня? — Мороженое. — Я имею в виду нормальную еду. — Ну… нет. Лана вздохнула и полезла в рюкзак. Достала оттуда помятый батончик мюсли, сунула ему в руку. — Держи. А то упадёшь где-нибудь, а я тебя не донесу. Ты конечно лёгкий, но всё равно. Эббигейл развернул батончик. Тот был тёплым от рюкзака, шоколад подтаял и прилип к обёртке. Он откусил, и желудок благодарно заурчал. Громко, почти неприлично. Лана сделала вид, что не заметила. Она сидела, скрестив руки на груди, и смотрела на него как сердитая мать. Эббигейл вдруг почувствовал что-то вроде благодарности — острую, почти болезненную, — но не сказал ничего. Он не умел говорить такие вещи вслух. Когда он пытался, слова выходили корявыми, неправильными, и он потом ещё час прокручивал их в голове и жалел. — Ладно, — сказала Лана, поднимаясь. — Мне надо к Бабл, мы хотели посмотреть новый фильм. Ты с нами? — Не, я наверное пойду. — Ну, как хочешь. Она махнула ему рукой и исчезла за поворотом, а он остался сидеть на скамейке с пустым стаканчиком из-под мороженого и недоеденным батончиком. Солнце пекло. Хотелось пить, хотелось спать, хотелось, чтобы этот день закончился прямо сейчас и наступило завтра. Каким оно будет, он не знал. Скорее всего, таким же. Он поднялся и пошёл домой. Дома матери не было. На этот раз она оставила записку, прижатую солонкой к кухонному столу: «Буду поздно. Деньги на хлеб в коридоре». Почерк был торопливый, корявый, и записка не начиналась ни с «привет», ни с «как дела», ни с «как прошла школа». Эббигейл нашёл на тумбочке две мятые сотни и горсть мелочи. Посмотрел на деньги, потом на пустой холодильник, потом на луковицу, которая лежала на блюдце уже которую неделю. Она высохла, и её внешние слои скрутились в коричневые лепестки. Он подумал, что они с луковицей похожи. Оба лежат на своих местах и медленно засыхают. Он вздохнул, взял деньги и вышел. Хлеб он купил свежий, ещё тёплый. Молоко, потому что старое он вылил три дня назад. Пачку самых дешёвых макарон. На остальное денег не хватило, но он и не рассчитывал. У кассы он на секунду задержался, глядя на шоколадные батончики в коробке, но отвёл взгляд и заплатил только за необходимое. Когда он зашёл в квартиру, на него обрушилась тишина. Плотная, как вода, которая смыкается над головой. Он поставил молоко в холодильник, хлеб убрал в хлебницу, макароны засунул в шкаф. Есть не хотелось. Вернее, хотелось, но не настолько, чтобы что-то с этим делать. Иногда ему казалось, что голод стал просто ещё одной эмоцией, которую можно ощущать, не реагируя. Как фон. Он прошёл в свою комнату и сел на подоконник, по привычке обхватив колени руками. Балконная дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло прохладой. Закатное небо розовело, и где-то во дворе лаяла собака. Эббигейл смотрел на всё это и думал, что лето началось как-то совсем не так, как он себе представлял. Он думал, что после последнего звонка станет легче. Что уйдёт груз, который он таскал на себе весь год. Но груз никуда не делся. Он просто перестал быть школьным и стал каким-то другим, более липким, более внутренним. Он вытащил из рюкзака блистер. Повертел в пальцах. Серебристая фольга блестела в закатном свете. Маленькие белые кругляшки. Он выдавил одну, проглотил без воды. Горький след на языке был уже привычным. Почти родным. Потом он открыл ноутбук. Старый, с треснутым уголком, ноутбук загружался минуты две, гудя вентилятором, как умирающий шмель. Эббигейл ждал, подперев голову рукой, и чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым одеялом. Он почти задремал, когда экран наконец засветился. Открыл мессенджер по привычке, просто чтобы проверить, не написала ли Лана что-нибудь. В углу экрана мигнуло уведомление. Одно новое сообщение. Он открыл вкладку, ожидая увидеть имя Ланы или, может быть, Клэр. Но это была не Лана. И не Клэр. Оливер, 21:47: спишь, чучело? Эбби замер. Сердце бухнуло где-то в горле. Оливер. Написал ему. Не в общем чате. Не через кого-то. Прямо. В личные сообщения. Первой мыслью было: ошибка. Точно ошибка. Оливер перепутал контакты, или телефон завис, или кто-то другой взял его аккаунт. Но нет, «чучело». Это слово Оливер произносил только ему. Никому больше. Значит, не ошибка. Значит, он написал специально. Эббигейл смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё сжимается и переворачивается одновременно. Зачем? Что ему нужно? Три года Оливер не замечал его дальше школьного коридора, а теперь пишет вечером, ночью, как будто это нормально. Он перечитал сообщение. «Спишь, чучело?» Не «привет». Не «как дела». Просто вопрос, заданный в пустоту. Эббигейл представил Оливера: тот лежит на диване с телефоном, пишет ему от скуки. Или не от скуки. Или он действительно хочет узнать, спит ли он. Надо ответить. Надо что-то написать. Но что? Слишком грубо — Оливер обидится и больше не напишет. Слишком дружелюбно — Оливер подумает, что он ждал этого сообщения, что он рад, что он жалкий. «Я не жалкий», — подумал Эббигейл. И тут же возразил себе: «Нет, жалкий. Жалкий, потому что у тебя сердце колотится из-за одного ёбаного сообщения от человека, который тебя ненавидит». Пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Первый вариант, «Тебе чего?», он стёр. Слишком грубо. Он не мог грубить Оливеру, не умел. Второй, «А зачем ты пишешь?», стёр. Слишком испуганно. Третий, «Привет, Оливер, я не сплю, а ты почему не спишь, всё в порядке?», стёр. Слишком длинно, слишком жалостливо, Оливер прочитает и поймёт, что Эббигейл переживает, и это станет ещё одним поводом для насмешки. Наконец он набрал и нажал «отправить», пока не успел передумать в четвёртый раз. Эббигейл, 22:03: Нет. Слишком коротко. Слишком сухо. Оливер подумает, что ему плевать. А ему не плевать, вот в чём ужас. Ему не плевать, и он ненавидит себя за это. Он добавил: Эббигейл, 22:04: А что? И сразу пожалел. «А что?» звучало так, будто он ждёт продолжения. Будто он заинтересован. А он ведь действительно заинтересован, и это хуже всего. Он ждал. Минута. Две. Пять. Оливер не отвечал. Эббигейл сидел, гипнотизируя экран, и мысли крутились по спирали. Может, Оливер отошёл. Может, передумал. Может, ему написал кто-то интереснее. Может, он уже жалеет, что вообще набрал это сообщение. А может — это было самое страшное, — Оливер сейчас читает его ответ и смеётся. Может, он не один. Может, там Зип с Эдвардом, и они вместе ржут над тем, как Эббигейл жалко ответил «Нет. А что?». Может, завтра он увидит новую карикатуру: он, сгорбленный над ноутбуком, с подписью «Жду сообщения от своего мучителя». Эбби закрыл лицо руками. Он ненавидел свой мозг. Ненавидел то, как тот работает. Обычный человек получил бы сообщение, ответил бы и забыл. А он сидит и перекручивает каждую букву, каждую секунду тишины, как будто от этого зависит его жизнь. Психиатр говорила: «Твой мозг реагирует быстрее, чем ты успеваешь это осознать. Ты не можешь контролировать первую эмоцию, но можешь научиться не проваливаться в неё». Он пытался. Честно пытался. Но когда на том конце провода был Оливер, всё, чему его учили, рассыпалось в пыль. Прошло пятнадцать минут. Эббигейл уже почти убедил себя, что ответа не будет, что всё это было случайностью, ошибкой, чьей-то шуткой. Он уже хотел закрыть ноутбук и лечь в кровать, и забыть об этом сообщении. И тут экран пиликнул. Оливер, 22:18: не спишь и ладно завтра в три на скейтпарк приходи зип с эдвардом будут и ты давай тоже Эббигейл перечитал три раза. Потом ещё раз. «И ты давай тоже» — как будто его присутствие было само собой разумеющимся. Как будто он был частью компании. Как будто Оливер ждал его. Внутри что-то вспыхнуло, горячее, лихорадочное, почти радостное. Оливер позвал его. Сам. В скейтпарк. С Зип и Эдвардом. Как равного. Но тут же накатила вторая волна — страх. Это ловушка. Должна быть ловушка. Зип будет рисовать, Эдвард будет молча смотреть, а Оливер скажет что-нибудь унизительное, и он опять разревётся на глазах у всех. Он представил, как падает со скейта, как они смеются, как он сидит на бетоне с ободранными коленями и не может сдержать слёз. Может, Оливер специально позвал его, чтобы посмеяться? Может, это новая форма развлечения? Пальцы зависли над клавиатурой. Надо ответить. Но что? «Да»? «Нет»? «Зачем»? Он набрал и стёр три варианта. Четвёртый отправил. Эббигейл, 22:23: Зачем ты меня зовёшь? Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал. Если Оливер сейчас ответит что-то вроде «чтобы поржать» или «Зип хочет новую карикатуру», он выключит ноутбук и больше никогда, никогда не будет отвечать на его сообщения. Никогда. Оливер, 22:24: скучно а ты смешной когда злишься Эббигейл выдохнул. «Скучно». Это объясняло всё и ничего. Но Оливер сказал «когда злишься». Не когда плачешь. Не когда ноешь. А когда злится. Как будто Оливер заметил, что в нём есть что-то кроме слёз. Как будто за три года он наконец разглядел человека, способного на злость, а не только на страх. И всё же это было «смешной». Смешной, значит, над ним смеются. Но Оливер сказал «смешной, когда злишься», а не «смешной, когда унижаешься». Это была разница. Маленькая, но разница. И Эбби зацепился за неё, как за соломинку. Эббигейл, 22:26: Я не умею на скейте. Он написал это и замер. Это было признание в слабости. Оливер мог ответить что угодно. «Ну и не приходи». «Мы так и думали, что ты бездарь». «Только попробуй опозориться». Эбби сжал край стола. Оливер, 22:26: научишься эдвард старый скейт даст не ссы «Не ссы». Грубо. Но это было не «ты позорище» и не «бездарь». Это было «не ссы», как будто Оливер действительно хотел, чтобы он пришёл. Как будто ему было не всё равно, испугается Эббигейл или нет. Эббигейл почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца, страх всё ещё сидел в груди, сжимал желудок ледяными пальцами, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на надежду. Оливер прислал ещё одно сообщение: Оливер, 22:28: ну так чё придёшь? Вот оно. Прямой вопрос. Оливер ждал ответа. Ждал его ответа. Не Зип, не Эдварда, его. Эббигейла. Того, кого он три года называл пустым местом. И теперь этот же человек спрашивал: «Придёшь?», как будто это имело значение. Эбби глубоко вдохнул. Он знал, что это плохая идея. Знал, что завтра может пожалеть. Знал, что Лана сказала бы: «Не ходи, это ловушка». Но Лана не понимала. Никто не понимал, что значит, когда человек, который игнорировал тебя три года, вдруг пишет тебе вечером и зовёт куда-то. Это было как глоток воды после долгой жажды. Может, вода окажется отравленной. Но пока она просто вода, и ты пьёшь. Эббигейл, 22:30: Ладно. Приду. Он отправил и тут же испугался. «Ладно» звучало слишком согласно. Слишком быстро. Оливер подумает, что он ждал этого приглашения, что у него нет других дел, что он доступный. Но отменять было поздно. Сообщение ушло. И почти сразу пришёл ответ. Оливер, 22:31: молодец чучело Эбби смотрел на экран. «Молодец». Одно слово. Всего одно слово, а у него внутри всё перевернулось. Оливер никогда не говорил ему такого. Никто не говорил ему такого, разве что Лана, но Лана не в счёт, она друг. А Оливер не друг. Оливер это Оливер. И когда он пишет «молодец», это значит что-то совсем другое. Что именно, Эббигейл не знал. Но он перечитывал это сообщение снова и снова, и ему казалось, что оно светится. Что от него тепло. Он закрыл ноутбук. За окном горел фонарь. Эбби сидел в темноте и думал о том, что только что согласился пойти в скейтпарк с человеком, которого боялся и ненавидел три года. И о том, что этот человек написал ему «молодец». И это грело сильнее, чем всё, что происходило с ним за последние месяцы. Это пугало. Он не должен был так себя чувствовать. Психиатр говорила про нездоровые привязанности, про то, что люди с его расстройством склонны идеализировать тех, кто проявляет к ним хоть каплю внимания. «Ты будешь искать одобрения у тех, кто тебя отвергал, — сказала она тогда. — Это не любовь. Это травма». Эббигейл помнил эти слова. Но помнить и применять — разные вещи. Особенно когда ты сидишь в пустой квартире, и тишина давит на уши, и единственный человек, который написал тебе сегодня, это твой обидчик. Он лёг в кровать и уставился в потолок. Сон не шёл. Он думал о завтрашнем дне. О том, как придёт в скейтпарк. О том, как увидит Оливера. О том, понравится ли ему. О том, не опозорится ли. О том, что Оливер написал «молодец». И от этой мысли в груди разливалось тепло, и он ненавидел себя за это тепло, но ничего не мог с ним сделать. Завтра в три. Он будет там.