Наши отношения — моя петля

Ночью он почти не спал. Сон приходил урывками, как помехи в старом телевизоре: то проваливался в темноту, то выныривал обратно и лежал, глядя в потолок, на котором дрожали жёлтые тени от фонаря за окном. Мысли крутились по одному и тому же кругу. Оливер написал ему. Оливер позвал его. Оливер сказал «молодец». И завтра, нет, уже сегодня, он увидит его в скейт-парке. Первый раз за несколько лет не в школе, не в коридоре. Первый раз, когда Оливер позвал его куда-то, а не прогнал. Он перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Та пахла пылью и одиночеством. Он попытался представить, чем пахнет подушка Оливера, и не смог. Наверное, дымом. Наверное, чем-то резким, мужским, чужим. Раньше эта мысль вызвала бы отвращение. Сейчас она вызывала что-то другое. Утром он встал раньше будильника. Тело казалось ватным, но голова была подозрительно ясной, как будто недосып сжёг весь лишний шум и оставил только одну мысль: «В три». Он по привычке выдавил из блистера таблетку и запил водой из стакана. Вода была тёплой, с привкусом пыли. Таблетка провалилась, желудок отозвался глухим спазмом. Есть не хотелось, но он заставил себя пойти на кухню. Матери уже не было. На столе лежала всё та же записка, даже текст не поменялся: «Буду поздно. Деньги на хлеб в коридоре». Эббигейл не стал проверять, есть ли деньги. Он открыл холодильник, достал хлеб, сыр и помидор, который ещё не успел засохнуть. Сделал бутерброд и съел его стоя, глядя в окно на серое утреннее небо. Жевать было трудно, каждый кусок приходилось проталкивать усилием воли. Но он справился. Не потому, что кто-то сказал. Просто потому, что иначе он бы упал по дороге, а падать перед Оливером в первый же день не хотелось. Он помыл тарелку, почистил зубы, переоделся в ту же чёрную толстовку, которая пахла домом — стиральным порошком, остывшим чаем и чем-то затхлым. Подошва кроссовок при каждом шаге издавала влажный чавкающий звук, но других у него не было. До трёх оставался ещё час, и нужно было чем-то занять время. Он вышел из дома. Город уже жил маем. Настоящим, полнокровным маем, который пах тополиными почками, нагретым асфальтом и чем-то сладким — не то сиренью, не то сладкими духами проходящих мимо девушек. Улицы были залиты солнцем, и оно дробилось в окнах домов, в витринах, в лужах, оставшихся после ночного дождя. В сквере у фонтана, который ещё не включили после зимы, сидели мамы с колясками, и дети носились по дорожкам с воздушными шарами, привязанными к запястьям. Шары были красные, синие, жёлтые и дёргались в такт детскому смеху. Эббигейл сел на свободную скамейку и достал телефон. Заряда оставалось девять процентов. Он открыл переписку с Оливером и перечитал вчерашние сообщения. «Молодец, чучело». Он смотрел на это слово и чувствовал, как внутри разливается тепло — глупое, неуместное, опасное тепло. Психиатр говорила, что он будет цепляться за любое одобрение, как утопающий за соломинку. «Ты должен научиться отличать настоящую поддержку от манипуляции», — сказала она тогда. Но как отличить, если настоящей поддержки в его жизни почти не было, а Оливер вчера впервые написал ему так, будто он человек? Мимо прошла парочка — парень и девушка, взявшись за руки, смеялись чему-то своему. Девушка была в лёгком платье, несмотря на прохладный ветер, и её волосы развевались за спиной. Эббигейл смотрел на них и чувствовал себя стеклом, через которое проходит свет, не задерживаясь. Они были частью этого мая, этого города, этой жизни. А он был просто наблюдателем, который сидит на скамейке с разряженным телефоном и ждёт трёх часов, когда человек, унижавший его три года, встретит его в скейт-парке. И он сам на это согласился. Сам ответил «Ладно. Приду». Что с ним не так? Он попытался представить, как будет выглядеть эта встреча. Оливер стоит у перил, курит, смотрит на него сверху вниз. Зип ржёт и показывает очередную карикатуру. Эдвард молча перелистывает страницу. А он, Эббигейл, берёт чужой скейт и пытается не упасть. Может, это всё ошибка. Может, не стоило соглашаться. Но отступать было поздно, да и не хотелось. Где-то глубоко внутри, под слоями страха и сомнений, он хотел увидеть, что будет. Хотел узнать, зачем Оливер его позвал. Он выключил телефон, чтобы сэкономить заряд, и посидел ещё немного, глядя на пустой фонтан. Потом встал и пошёл. К трём часам небо затянуло облаками. Не грозовыми, а серыми, ровными, похожими на ватное одеяло. Солнце ушло, и май сразу потерял свою яркость, стал приглушённым, почти осенним. Стало прохладнее, и бетон в скейтпарке уже не обжигал, а был просто тёплым. Пахло приближающимся дождём и мокрой пылью. Когда Эббигейл пришёл, Зип уже гоняла по рампе. Её чёрно-белые волосы развевались, наколенники блестели на скупом солнце. Эдвард сидел на скамейке с книгой, а рядом с ним на земле лежал старый скейт. Оливер стоял у перил и курил, стряхивая пепел прямо на бетон. Он поднял глаза, заметил Эббигейла и на секунду замер. Зажигалка в его руке щёлкнула и погасла. Он смотрел на Эббигейла иначе, чем в школе, — не как на пустое место, не как на жертву, над которой можно посмеяться. Он смотрел с удивлением. Лёгким, почти незаметным, но всё же удивлением. Как будто до последнего не верил, что Эббигейл действительно явится. — Бля, — сказал он негромко, но в тишине скейтпарка это слово разнеслось отчётливо. — Ты реально пришёл. Эббигейл замер. Он не знал, что ответить. Он ожидал насмешки, приказа, чего угодно, но не этого — не удивления. — Ты же позвал, — сказал он наконец. Голос прозвучал тише, чем он хотел, но ровно. — Позвал, — повторил Оливер, затягиваясь. — Но я думал, ты сольёшься. Я вообще не думал, что ты ответишь, если честно. Эббигейл молчал. Он сам не знал, почему ответил. — О, плакса пришёл, — протянула Зип, затормозив у края рампы. — Я думала, ты после вчерашнего в себя не придёшь. Реально, Эбби, ты меня удивляешь. Что, заняться больше нечем? Эббигейл сжался. Внутри всё привычно поджалось, готовясь к удару. Но Оливер повернулся к Зип раньше, чем Эббигейл успел открыть рот. — Заткнись, — сказал он. Без злости, почти лениво. — Я его позвал. Сиди на своей рампе. Зип фыркнула и укатилась обратно, что-то буркнув под нос. Оливер снова повернулся к Эббигейлу и несколько секунд просто смотрел на него, затягиваясь. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее изучающим. — Ну раз пришёл, бери скейт, — сказал он наконец и кивнул Эдварду. — Эд, дай ему доску. Эдвард молча кивнул на старый скейт у своих ног и перевернул страницу. Эббигейл подошёл, наклонился и взял доску. Она была тяжёлой, с потёртой шкуркой и стёртыми колёсами. Он встал на неё и оттолкнулся. — Ты хоть раз стоял на такой штуке? — спросил Оливер. — Нет, — сказал Эббигейл честно. — Ну тогда не ссы. Просто езжай прямо. Не дёргайся, доска сама пойдёт. Эббигейл поехал. Он толкнулся и медленно, неуверенно покатился по бетону. Доска виляла, колёса стучали по стыкам, и каждый стык отдавался в позвоночник. Он почти потерял равновесие, но удержался, выровнялся и поехал дальше. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он ехал. И никто не смеялся. — Быстрее, — сказал Оливер. — Ты как старик на прогулке. Толкайся сильнее, не бойся. Эббигейл толкнулся сильнее. Доска ускорилась, и на секунду ему показалось, что он падает. Но он не упал. Он удержался, выровнялся и поехал дальше. — Вот так, — бросил Оливер. — Ещё круг. Эббигейл сделал круг. Второй. Третий. На третьем круге он всё-таки завалился на повороте — доска ушла в сторону, и он приземлился на колено, ободрав его до крови. Боль была острой, но терпимой. — Бля, — сказал он тихо и сам удивился, что выругался. Обычно он не ругался, по крайней мере вслух. Зип заржала откуда-то с рампы. — Я ждала этого! — крикнула она. — Плакса, теперь ещё и с разбитым коленом. Эбби, ты не меняешься. — Зип, — сказал Оливер, и в его голосе появилась сталь, которой не было минуту назад. — Ещё одно слово. Зип замолчала. Оливер подошёл к Эббигейлу и встал над ним, глядя на ободранное колено. — Вставай, — сказал он. Эббигейл поднялся, прижимая ладонь к колену. Кровь текла тонкой струйкой и пачкала пальцы. — Больно? — спросил Оливер. — Немного. — Терпи. В первый раз все падают. — Он затянулся и выпустил дым, который ветер снёс в сторону, даже не задев Эббигейла. — Попробуй ещё раз. Только на повороте вес на переднюю ногу переноси. Эббигейл попробовал ещё раз. И ещё. И ещё. К концу часа он перестал падать. Движения стали более плавными, хотя он всё ещё был медленным и неуклюжим. Но Оливер больше не командовал, он просто стоял у перил и смотрел. Зип и Эдвард ушли раньше. Зип махнула рукой и укатилась, бросив что-то про Чипа. Эдвард поднялся, сунул книгу в рюкзак и кивнул Оливеру. Тот кивнул в ответ. Эббигейлу Эдвард не кивнул, просто посмотрел на него секунду и пошёл. Эбби не обиделся. Он уже понял, что Эдвард так смотрит на всех. Оливер остался. Он сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и курил уже вторую сигарету подряд. Эббигейл продолжал кататься, но чувствовал, что силы кончаются. Ноги гудели, спина ныла, ладони были мокрыми насквозь. — Хватит, — сказал Оливер. — Отдыхай. Эбби спрыгнул со скейта и подошёл. Сел на другой край скамейки, подальше от Оливера, но не слишком далеко. Дыхание сбивалось, пот стекал по вискам. Он вытер лицо рукавом. Оливер затянулся и выпустил дым. Облако поплыло в сторону Эббигейла, и тот поморщился, невольно отодвинувшись. — Ты чё морщишься? — спросил Оливер. — Я не люблю запах, — сказал Эббигейл тихо. — Я курю. Ты сидишь рядом. Привыкай. Эббигейл промолчал. Он не хотел привыкать. Но спорить было страшно, да и бессмысленно. Оливер делал что хотел, и все вокруг подстраивались. Почему он должен быть исключением? Оливер докурил и затушил сигарету о бетон. Потом повернулся к Эбби, и на его лице мелькнуло то самое выражение, с которого всё началось, — удивление. — Я если честно до сих пор не верю, что ты пришёл, — сказал он. — Три года ты от меня шарахался. В коридоре мимо проходил и сжимался весь. А тут я тебе написал — и ты пришёл. Почему? Эббигейл поднял глаза. Вопрос был прямым, и он не знал, что ответить. Он мог бы соврать. Сказать «мне скучно» или «нечего делать». Но врать Оливеру не хотелось. — Ты меня позвал, — сказал он наконец. — Я просто… хотел узнать зачем. — Зачем? — Оливер хмыкнул и вытащил из пачки новую сигарету, но закуривать не стал, просто крутил её в пальцах. — А я сам не знаю. Скучно было. Ты в переписке смешной, когда злишься. Я и подумал — позову. Ты или придёшь и будет весело, или сольёшься и будет всё как всегда. — И что теперь? — спросил Эббигейл. — А теперь ты пришёл. — Оливер посмотрел на него долгим взглядом. — И я пока не решил, что с тобой делать. Эбби не знал, что на это ответить. — Ладно, — сказал Оливер, поднимаясь. — Приходи завтра. В то же время. Посмотрим, завалишься ты опять или нет. — Приду, — сказал Эббигейл, и слово вырвалось само. — Вот и молодец. — Оливер закинул скейт на плечо и пошёл, не оборачиваясь. Эбби остался сидеть на скамейке. Солнце садилось, красило бетон в розовый, и фонари ещё не зажглись, но уже готовились. Внутри было странно. Оливер не верил, что он придёт. Оливер до сих пор не понимал, зачем его позвал. Но он позвал. И Эббигейл пришёл. Это что-то значило, только вот что именно, он пока не понимал, но чувствовал. Домой он шёл медленно, не торопясь. Город затихал — майский вечер опускался на улицы сумерками, и в окнах домов зажигались огни. Прохожие попадались всё реже, и только где-то во дворе лаяла собака да гремела музыка из приоткрытого окна. Эббигейл вдруг понял, что голоден по-настоящему, остро, до спазма в желудке. За весь день он съел только утренний бутерброд, а этого было катастрофически мало. У круглосуточного магазина на углу он замедлил шаг. В кармане лежали мятые сотни, те самые, что мать оставила на хлеб. Он зашёл внутрь. Под лампами всё казалось неестественно ярким. Он взял с полки бутылку воды и булочку с корицей в пластиковой упаковке — самую дешёвую, какая была. На кассе продавщица, женщина лет сорока с уставшим лицом, пробила покупки молча, даже не взглянув на него. Он вышел на улицу и съел булочку прямо на ходу, откусывая большие куски и почти не жуя. Корица приятно жгла язык, тесто было мягким и сладким, и это было, наверное, самое вкусное, что он ел за последнюю неделю. Он запил водой и выбросил упаковку в урну. Желудок благодарно заурчал, и Эббигейл вдруг почувствовал что-то вроде гордости — глупой, маленькой, но гордости. Он сам купил себе еду. Сам съел. Без чьих-то напоминаний. Дома было, как всегда, тихо. Матери опять не было. На кухне громоздились грязные чашки, и он машинально помыл одну, просто чтобы занять руки. Потом прошёл в свою комнату и сел за ноутбук. Он открыл мессенджер, и сердце сразу забилось быстрее. Оливер был в сети. Зелёный кружок рядом с его именем горел, как сигнал, на который нельзя не ответить. Сообщение пришло через минуту. Оливер, 18:11: домой дошёл? Эббигейл уставился на экран. Оливер проверял, дошёл ли он. Не Зип. Не Эдварда. Его. Эббигейл, 18:12: Да. Оливер, 18:13: завтра в три тогда не опаздывай Эббигейл, 18:14: Я приду. Оливер, 18:15: я знаю Черноволосый смотрел на эти слова и чувствовал, как в груди разливается тепло. «Я знаю». Не «посмотрим». Не «может быть». Просто «я знаю». Как будто Оливер уже не сомневался в нём. Оливер, 18:16: до завтра, чучело Эббигейл, 18:17: До завтра. Он закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула. За окном шумел начинающийся дождь, и фонари отражались в мокром асфальте жёлтыми размытыми пятнами. Он сидел в темноте и думал о том, что сегодня всё было по-другому. Впервые Оливер не издевался над ним. Впервые он говорил с ним не как с жертвой, а как с человеком, которого сам позвал. Впервые за три года Оливер не оттолкнул его. И Эбби не знал, что с этим делать. Но он знал, что завтра снова придёт. Он лёг в кровать и закрыл глаза. Сон пришёл быстрее, чем обычно. И ему ничего не снилось.