Поединок остроумья

      Деян размеренно шагал с Женей по главной улице. Полуденный моцион во внезапный выходной. Никого не было видно – люди либо работали, либо сидели по домам. Жара пришла ужасная, душный воздух середины лета добрался и сюда, хотя переносился он, конечно, проще, чем в бетонном царстве столицы. Пройдя мимо кафе, книжного магазина и нескольких частных ларьков с поехавшими ступеньками и выцветшими вывесками, Деян свернул в арку старого дома с лепниной. Женя не смог определить период, но в колоннах было много имперского, а барельефы показались знакомыми – что-то подобное встречалось в центре, рядом с местом, откуда Женя приехал, и он сделал вывод, что дом стоит тут примерно с девятнадцатого века.       — Вот оно, — Деян указал вперед, и Женя отнял взгляд от стен. — Говорят, от него все Солнцево строилось.       Оказалось, что здание горуправы сделано в виде типичного «колодца» – стены замыкались в куб, и в его центре, на небольшой мощеной площади, бороздя каменную кладку древними корнями, рос огромный дуб. Остановившись напротив, Женя запрокинул голову. Крона дуба уходила так высоко в небо, что возвышалась над домом и обнимала его, накрывала как зонт. Там, наверху, ветки не становились тоньше. Дерево исполином стояло над маленьким Женей, боченилось и всеми силами старалось напугать, неестественно огромное и важное.       — Сколько ему лет?       Деян приблизился и любовно погладил дуб по шершавому стволу.       — Очень много, — Гордеев обернулся и подмигнул Жене. Очередной жест, выкинувший Деяна из контекста возраста. Он часто так делал – ходил, похожий на столетнего старика, а потом подмигивал или пинал мяч играющим в футбол детям, и молодился сразу лет на двадцать. Женю это почему-то смущало, как и сейчас. Он отвернулся, делая вид, что занят изучением здания горуправы. — Но он не рассказывает. Может, стесняется.       Женя поморщился и тоже подошел.       — Я серьезно. Никогда таких деревьев не видел. Оно выглядит жутко старым.       Деян снова поглядел на дерево, поднял голову, всмотрелся в крону и замер так на какое-то время, будто дуб шелестом листьев мог сообщить, как много увидел за свою жизнь, поделиться секретом, сколько лет провел здесь, следя за сменяющимся пейзажем и снисходительно подпуская к себе людей.       — Я не знаю. Возможно, даже я не так долго тут живу.       Женя непроизвольно фыркнул, шутки Деяна утомили настолько, что он перестал смущаться своей бурной реакции.       — Очевидно.       Деян только покивал.       В центре дуба зияло широкое дупло. Оно походило на рот или разорванную рану, и Женя склонился, чтобы заглянуть внутрь. Вокруг дуба пустили цепь, видимо, чтобы никто не повредил его неосторожным действием, и посмотреть в самую глубь у Жени не вышло, но он приблизился все равно – очертания «внутренностей» дуба терялись в темноте.       — У него всегда было это дупло? Выглядит неестественно.       — Всегда. Возможно, оно с ним появилось, — Женя видел, что Деяну почему-то нравится его интерес. — Никто не знает. Он просто здесь… живет. Растет.       Женя никогда не изучал биологию, но был уверен, что дупла не появляются вместе с деревьями. Деяну перечить не хотелось.       — Есть еще картины, — вознаграждая Женю за молчание и терпение, перевел тему Гордеев. — По всему городу, с разными сюжетами. Наверное, тебе может быть интересно? Одного автора. Хочешь посмотреть?       Женя ответил, что хочет. Дуб шелестел над ним и Деяном, вслушиваясь в их разговор, и именно отсюда начались прогулки.       Женя ходил за Деяном по городу – каждый день в какое-то одно место. Деян рассказывал о том, что помнил, и пересказывал чужие воспоминания, которые никак не могли быть его собственными, слишком уж давно происходили некоторые из его историй. После дуба Деян повел Женю в кафетерий «Анжелика». Там, развалившись своей пушистой тушей на всю боковую стену, на первом этаже царствовал Черный Кот. Нарисованный, конечно, живого кота по нормам СанПиНа никто бы в кафетерий не допустил. Когда Женя только его увидел, ему показалось, что глаза у кота горели нехорошим огоньком, но он не стал ничего говорить. В кафе пахло маслянистым супом и рабочими со стройки, обедавшими тут каждый день, и никакой блеск в кошачьих глазах не мог побороть аромат тухлых маек и переваренной капусты – они перетягивали внимание на себя.       Тем не менее, за стол Деян с Женей сели, да поближе к коту, напротив окна. Деян долго говорил о кошках, их нраве, старых поверьях, связанных с котами в хозяйстве. Женя мало что из этого слышал, и даже что-то записал – о переходности кошачьей сущности, о том, что черных котов раньше никто не боялся, и обо всяком другом; в кафе, в итоге, они с Деяном просидели, пока не напились пивом до икоты, и их не погнал заведующий заведением. После этого они тоже не ушли, и их пришлось выводить, еще и по одному, потому что ни Женю, ни Деяна вместе никто поднять не мог.       Таксисты вечером не приезжали – так сообщил Деян, и домой пошли пешком. Женя хотел свернуть в сторону площади, но Деян придержал его за локоть и кивнул в обратную сторону. Диалог лился бурной рекой, пьяный и сумасбродный, и Женя не заметил, как повернул не туда, куда надо. В итоге, они оказались у Деяна на пороге.       Он жил за городом – недалеко, но все равно. Дом стоял ближе к опушке густого, изумрудно-зеленого, но в темноте черного, леса. Стрекотали сверчки, вдалеке подвывали собаки. Прежде чем зайти, Деян вытер ноги о коврик, и Женя попытался сделать то же самое, но только чуть не упал носом об косяк двери. Деян поймал его и поставил на ноги. Внутри было темно.       — А где свет включается? — пробормотал Женя заплетающимся и уставшим языком, а Деян завозился в дверном проеме.       Женя прикрыл глаза – ему почудилось, что открывшийся впереди коридор существует в нигде, в кромешной тьме, и в копошении Гордеева Женя увидел скользких червей и когтистые лапы. Опять. Неприятно потянуло в районе глотки. Щелкнул выключатель, Деян рассмеялся.       — Ты чего с закрытыми глазами стоишь? — и Женя их открыл, но в смехе, ехидном, несвойственно подлом – или показалось? – он будто бы услышал, что Деян знает ответ.             Просто не говорит.       — Голова закружилась, — она и правда закружилась, стоило наклониться, чтобы расшнуровать кеды.       — А… Разувайся и проходи на кухню. Отсюда сразу налево.       Женя скинул обувь, поискал глазами тапочки, но не нашел. Как выяснилось почти сразу, нужды в тапочках не было – пол в приглушенном свете блестел чистотой и благоухал то ли лавандой, то ли еще какой летней травой. Женя засмотрелся даже не на паркет, а на лакированные доски, ровно, идеально выложенные лесенкой, и пьяно пошел, увлеченный этой лесенкой, вперед, особо не глядя, куда идет. Дерево не стонало, а лишь пружинило под ногами, и Женю заворожил этот вкрадчивый, тихий звук; теперь слабо освещенный коридор позвал прохладным ночным сквозняком из открытых окон, поманил запахом ели, и Женя направился совсем в другую от кухни сторону.       Оказалось, что жилище Деяна полностью сделано из дерева. Стены, полы, потолки, вся мебель. Многие предметы украшала резьба, сложная и искусная, бережная. Диван в гостиной, гигантский и мягкий, был любовно обернут в шерстяной плед, перед ним высился кирпичный камин. Не печь, а именно камин, выложенный тоже явно вручную, с коллекционными изразцами и мелкими фигурками на полке сверху, тоже деревянными. Везде стояли торшеры, лампы, либо выключенные, либо горящие слабо-слабо (когда только их успели включить, или они и раньше были включены? Почему тогда еще пару минут назад стояла такая темень?), и пространство купалось в полумраке, негостеприимном, но с тем и уютном, как бы это ни было парадоксально. Просто этот мрак предназначался хозяину, так внимательно расставившему книги по полкам, мебель по местам, безделушки по углам, а никак не пьяным наглецам из столицы, приехавшим невежливо поводить носом в закоулках.       — Эй, заблудился? — Женя чуть не подпрыгнул. Он как раз разглядывал фигурку осла с нелепым горбом, стоявшую посередине полки над камином, когда Деян окликнул его. Он обернулся – заставил себя сделать это спокойно, а не воровато, как жулик, проникший к чужому очагу со злым умыслом.       Деян успел переодеться – вместо летней футболки накинул длинный легкий халат, расписанный золотой нитью, вместо привычных свободных брюк надел домашние широкие штаны из удивительно мягкого, светлого материала. У себя в гостиной он походил на короля – и большой диван ему был в размер, и деревянные стулья словно бы сохраняли тепло рук. Полумрак блестел в темно-русых волосах с проседью, вплетая туда золото, и глаза, обычно охристые, прозрачные, наполнялись цветом.       — Красиво, — выронил Женя и развел руками. — Ты сам все это построил?       Деян еле уловимо дернул бровью. Ему явно не понравилось, что Женя не ответил, но пришелся по душе интерес с его стороны.       — Да. Строю его всю жизнь.       Жене показалось, что дальше должна была последовать история о семье и предках, о деле и памяти, но ее не последовало. Кирилл и Деян были противоположностями, но одинаково не имели никакого прошлого. Только расплывчатые истории о неясном «тогда».       — Ты оставляешь свет?       Деян подпоясал халат и махнул рукой, мол, пойдем со мной. Говорил он через плечо, и на своей территории приобрел манеру поведения расслабленного, во всем довольного человека. Непривычное амплуа для закрытого и сдержанного флегматика.       — Иногда. Тут все равно очень темно.       — Это точно.       Где-то справа от коридора угадывалась лестница, но в глубине дома словно и окон не сделали, и все источники света отключили, погружая пространство в полную темноту. Чем дальше Женя отдалялся от гостиной, тем хуже и расплывчатее мог ее разглядеть, и, обернувшись через пару шагов, обнаружил, что очертания мебели совсем рассыпались. Теперь Женя смотрел вокруг как через фильтр для камеры, испорченный солнечным светом, или через грязное стекло. Еще пара шагов, и очертания совсем пропали. Женя хотел окликнуть Деяна, обернулся обратно, и с удивлением нашел себя на кухне, более приветливой, но все равно не слишком освещенной, и чуть не врезался в столешницу от неожиданности. Деян стоял у плиты – там кипятился чайник, что-то скворчало на сковороде. Когда он успел поставить готовиться еду, Женя не понял, но снова не стал спрашивать. Если Кирилл не замечал, не придавал вопросам значения, Деян уворачивался и ограждался, и от его взгляда, мрачного, направленного вглубь времени и материи, недовольного нарушением покоя, Жене становилось не по себе. Деян же сам его сюда привел. И вот, жонглировал теперь радушием и тишиной.       — Поесть надо, мы столько выпили, — бросил Деян через плечо. От плиты аппетитно тянуло жареным луком, травами и, кажется, омлетом. — Я тут быстро, посиди.       Женя растерянно заметил, что Деян совсем протрезвел. Он с легкостью подбросил омлет на сковороде и перевернул его, второй рукой моментально поперчил и накрыл сковороду крышкой. Плавно вернул перец на место на высокой полке, что-то мурлыкал себе под нос, пока совершал одному себе известный обрядный танец за кружками к шкафу и с кружками обратно. Вскоре на всю кухню запáх травяной чай.       — Ну так, зачем пожаловал? — Гордеев оказался перед Женей – свежий и благоухающий, и Женя ощутил свое тело, тяжелое и хмельное, наверняка воняющее потом, и уменьшился в размерах до точки в пространстве, пьяно дрожащей и жалкой. — Почему ты в Солнцево?       Он принял горячую кружку из рук Деяна и сделал щедрый глоток. Его кружащееся и трясущееся по спирали существо немного утихомирилось. Чай вблизи дал в нос чем-то погорше, повыразительнее. Мята плясала щекоткой в горле, сладкая терпкость смородины оседала на корне языка. Женя посидел некоторое время молча, мелкими глотками отпивая прозрачный салатовый отвар. Он зачем-то все старался не бояться, не стесняться Деяна, и каждый раз проигрывал, но все равно вступал в эту неравную борьбу. Даже сейчас, казалось бы, они были в одинаковых условиях, но Деян все равно протрезвел быстрее, и выглядел бодрым, как после хорошего восьмичасового сна, и улыбался, а Женя корчился и ежился на стуле с мягкой подкладкой, и никак не мог остановить комнату, танцующую непонятное, хаотичное танго.       Стоически помолчав и сделав вид, что несправедливость его ни капли не задела, Женя отставил кружку на плетеную подставку и посмотрел Деяну в глаза.       — Мы же сто раз говорили об этом. Историю изучать, фольклор.       — А что ты знаешь об истории этих краев? И зачем она тебе?       Женя мог бы соврать – об обширных познаниях, полученных во время обучения; об интересе ко всему старому, заброшенному; об исследовательском зуде, знакомом любому энтузиасту, голодному до открытий в изученном вдоль и поперек мире… Но Деян смотрел внимательно, пригвоздив Женю к стулу своим неприятно-знающим взглядом, и соврать никак не получилось.       Женя ничего по-настоящему про историю не знал. Не представлял он и куда хочет двигаться по жизни, а его резкий переезд, отчаянный бросок в никуда, в моменте показался на чужой и полутемной кухне глупостью, прихотью человека без будущего и перспектив. Что, в сущности, у Жени был за план? Уехать в глушь, опрашивать бабушек, живущих в покосившихся трехэтажках, о прошлом, к коему даже они, пусть и старые, не имели никакого отношения? Мифы и легенды прятались где-то дальше, где-то там, где никто уже не жил, и все, кто их помнили, либо давно ушли в мир безумия и одинокой старости, либо умерли и разложились в ничуть не магической земле. Женя мог бы ходить по улицам сам – барельеф девятнадцатого века, стиль постройки позднего Возрождения, если возрождение вообще существовало в их глубинке, краеведческий музей… Но на парах Женя либо спал, либо занимался делами, которые, в итоге, ничуть его не обогатили интеллектуально, а вместо подготовки к семинарам наживал всех тех пустых, глупых знакомых с деньгами, от которых, в итоге, ничего не получил.       Первая половина юности, всем известных двадцати, прошла; вторая подходила к концу. У Жени была целая куча амбиций, и ужасный недостаток знаний для воплощения планов. Только красивые слова.       — Не знаю, — пробормотал он с облегчением, какого никогда не ожидал от этой пугающей правды. — Я понятия не имею.       Голова потяжелела. Похмелье куда-то отступило, и теперь, вместе с янтарно-зеленым светом глаз Деяна, на Женю удивительным образом наступала темнота. Она подкралась из углов, вылезла из шкафчика со стеклом напротив стола, заскребла под стулом по ножкам и лодыжкам.       — В это я больше верю, — все еще держа в руках свою чашку, виском Деян опустился на кулак второй руки и всмотрелся в Женино лицо. Чертов психиатр. — Ну, давай подумаем.