Поединок остроумья

      У него не было алтаря, и не было пристанища. Он прыгал из уст в уста, питался потом над верхней губой, нервным придыханием, затравленно бегающим в надежде за что-то зацепиться взглядом. В темноте он шуршал – не чтобы выйти оттуда и напасть, а просто так, чтобы повеселиться. Он шелестел листьями деревьев, выл волком в расщелинах между камнями, пах сыростью, плесенью и скорым дождем. В ночи его было не разглядеть – он прятался за деревьями, поблескивал звездами, отскакивал от костра искрами, ненавидя тепло и презирая свет. Когда стали появляться дома, он находил новые места. Скрипучие чердаки с пыльным нагромождением коробок и провианта, каменные подвалы с холодной кладкой стен и вонючими рядами консервов, сараи с острыми вилами по углам. Люди поскальзывались на мокрых камнях в подвалах и бились головой; бывало, что в сарае они напарывались на мотыгу или острый рабочий инструмент, наточенный к работе по весне; чаще всего что-то падало на них с верхних полок чердаков. В большинстве случаев люди умирали, конечно, либо калечились, и все боялись; боялись и источали сладкий, пряный запашок ужаса, прежде чем испустить дух, лишиться конечности или ума. Они шептали его имя, когда происходило что-то странное, они обзывали его именем убогих, странных, кривых. Они нарекали его именем события, случавшиеся без всякого пояснения – потопы и молнии, войны, исчезновения и убийства. Но потом, незаметно, стали обозначать его именем и хорошее.       «Чудо!» — кричал мужчина, посевы которого всходили быстрее и обильнее, чем он предполагал зимой.       «О, чудо!» — плакали женщины, качая в руках нежданную двойню.       Все еще непонятное, взявшееся из ниоткуда, но… чудо. Благостное… Радостное.       После засухи наступали дожди, и солнце светило с небес, чтобы согреть, а ливни помогали всходам пшена, и его снова звали – чудо, чудо. Из лесов уходили грозы, и болота снова становились тропами, и дети больше не гибли, пока собирали калину и чернику – чудо, какое же чудо!       Он взметался к облакам сквозь завесу весеннего дождя, и его чешуя переливалась на солнце, под потоками холодной воды. Он оборачивался вокруг туч, стягивал их упругим телом, рушился за горизонт, обнимая фермеров и вельмож, вознаграждал их за страх и благоговение.       Чудо привязалось к богам, и их деяния, добрые или нет, стали чудесами. Шутов все называли чудаками, а в лесах по-прежнему обитала чудь, но и сходящие заморозки, и пение птиц, и запах свежеиспеченного хлеба, все это стало чудом.       Чудо сытой жизни, чистой родниковой воды, благословения древних богов. Чудо тьмы и ужаса, карающее, заставляющее бояться… Это все был он, он один. Он вился в небесах драконом, толкал добрых молодцев на подвиги жутким чудовищем. Он протягивал руку, когда наступали пожары, и все следил, следил за людьми. Он изучал их, слушал, делал то, чего они хотели, и чего боялись.       Теперь не только ледяной пот страха на спине кормил его. Его кормили улыбки и надежда, прогнозы и трепет. У него была тысяча лиц, и все они смотрели на людей в упор. Все они следили.       У Чуда завелось несколько любимчиков. Он прожил долгую, насыщенную жизнь, и за нее некоторые въедались в память, кормили более щедро, чем другие, потчевали жирно, не скупясь.       Один из них, мужская особь, замотанная в теплые меха, очень боялся темноты. Он выходил из жилища, мало похожего на дом, но уже и не из пещеры, и охотился, а потом менял нажитое на что-то другое и кормил свою огромную семью. Он не боялся соседей и больших зверей, но совсем не мог спать без огня. Чудо мучил его долгие годы. Этот человек был одним из последних, кто с таким ужасом смотрел в темноту: не с остаточным иррациональным страхом современного жителя города, а с первобытным благоговением, оцепенело, как зверь перед смертью, как олень, нелепо замирающий перед машиной. Тогда еще не было машин, и люди не изобрели электричество. Мужская особь обладала крайне скудным перечнем навыков, и ни один не мог помочь ему избавиться от муравьев под кожей, бежавших и царапающих его изнутри, стоило Чуду подышать в щели дома, поскрести веткой стену снаружи или повыть, как он любил. Мужская особь еще не назвала его, как потом назовут, много лет спустя. Нужное слово еще не появилось в лексиконе. Чудо шуршал, выл и сопел безымянный, но голодный и жестокий; умелый антрепренер, хозяин цирка на одного, без львов и фокусников. Ему не нужны были помощники, никогда не были нужны, и с мужской особью Чудо тоже справился сам. На одной из охот, в глухом лесу, замотанный все в те же шкуры, предок современного мужчины заплутал: пурга настигла его, залепила рот и глаза, сбила с ног, а лес все темнел, и сумерки безразлично наступали на мир. В лесу скрипели деревья, рычали звери… Но страшнее всего был не снежный холод, не голодные животные; страшнее всего была чернильная темень, напавшая на мужскую особь, стоило ей окоченеть от ужаса и метели. Дети наткнулись на труп, когда он успел стать совсем твердым и холодным, отыскали его в снегу, и не могли представить, как такой умелый охотник, их отец, заблудился и умер по глупой ошибке, какую не допускал никто, даже начинающие, у кого молоко на губах еще не обсохло. Чудо сыто свистел в ветвях. Он шел рука об руку с мужской особью так долго, и теперь, когда ее не стало, забрал весь страх, забрал все то поклонение, что выказывали ему на протяжении стольких лет. Он сожрал каждое чувство, выскреб клыками ночные кошмары и уважение, вцепился в мужскую особь и не отпускал, пока та не перестала дергаться. Потом он припорошил ее ветром и снегом – почти заботливо, как мать накрывает своих детей пуховым одеялом. Чудо поблагодарил мужскую особь, впустил ее ужас гулять внутри себя, внутри черного ничего, что из себя представлял, и с уважением оставил ее. Он был тираном и чудовищем, но он не был невежей. Эта первобытность, искренняя глупость и незнание мира, стали последними полными и настоящими за жизнь Чуда. Он запомнил их навсегда, ведь все, даже человеческая недалекость, имеет свойство кончаться.       К нему стали приходить с другим – за чудесами, за взрослением, за победой. Его пытались побороть, но он все возрождался, и из всех смельчаков запомнил лишь первого. Белокурого, бравого молодца, смелого и безрассудного. Он предстал перед молодцем чудищем – ведь был Чудом – но множество голов с жирным телом не напугали молодца, а лишь раззадорили. Молодец был смекалистым и умелым с мечом, и бился как лев, не оглядываясь и не прося пощады. Чудо терял головы, снова их извергал из себя, и дышал на юношу огнем, и заманивал его на тонкий мост… Ветер шелестел в ветвях подлеска, а река бурлила под мостом – пахло кисловатыми ягодами, наступающей осенью, птицы еще не собрались на юг и беззаботно щебетали в кустах и небе. Чудо знал эти места, он прожил здесь многие сотни лет, являлся людям в самой разной форме, собирал подношения… и все равно оказывался побежденным перед храбрым юношей, а через победу, через свой триумф человек приобретал опыт, восхваляя им его, Чудо. И Чудо никогда не умирал на самом деле, а только трансформировался в нечто много более важное и сильное, укрепляясь на своей земле.       А потом на земле построили города, из них выросли дороги, и после по дорогам поехали шумные машины. С машинами пришли заводы, самолеты, мир закрутился быстрее, чем планета вокруг Солнца, а люди стали умнее, и циничнее, и верили все меньше… Темнота больше не приходила. Никто не боялся. Чудо притаился, выжидая; в следующий раз он почувствовал свою мощь позже. Как и любая рептилия, а ей он и стал – огромной, хищной рептилией, – он обладал способностью ждать. Тихо свернувшись в тени и сырости, прикрыть глаза и впасть в анабиоз.       До следующего глотка веры, до нового витка человеческой слепоты. Ведь настоящая темнота, по сути, приходит только к слепым.