Поединок остроумья

      Спина почти перестала болеть. Автобусы так и приезжали с утра шуметь под окна на площади, Женя курил на балконе с кофе, на колени положив тетрадь. Она пополнилась заметками о церкви и старых людях, совсем не верящих в христианство. Туда же он приложил описания картин на стенах зданий. Отдельный раздел заполнил данными о доме, в котором располагалась больница, но их накопилось совсем немного.       Может, тон Деяна так возмутил Женю, может, еще что. Но он стал больше бродить по городу, прямо так, не долечившись до конца, опрашивал жителей, да результата это не приносило. Он шел мимо панельных домов на окраинах, по треснувшему асфальту, а потом – по брусчатке, мимо домов постарше. Пустота и ничего – вот, где стояло Солнцево. В интернете ни о городе, ни о больнице данных не было, и Жене стало не по себе, когда он не нашел ни единой записи в общем доступе… Зато в том же доме, где Женя снимал квартиру, жил местный историк, дедок лет восьмидесяти, судя по данным из архива. И правда, понаблюдав за соседями, Женя его обнаружил – всего скорченного и еле живого, пусть и интеллигентного. Рассказал про него Деян.       Историк обитал на этаж выше, и тоже часто курил. Женя как-то подкараулил его на балконе, и снизу попросился в гости. Старичок по имени Михаил Федорович пообещал, что сам спустится и пригласит на чай, потому что незваных гостей не любит.       Так Женя и ждал, день за днем, но теперь хотя бы с какой-то целью. Город лениво перекатывался из жаркого марева в поздне-июльскую летнюю прохладу. Бабушки обернулись в теплые шали, из автобусов выходили потные, зато на улице сидели без страха продуть и так больные почки.       Сегодня Женя смотрел в тетрадь стеклянным, ничего не видящим взглядом, и думал о своем. На столе в комнате ждал ноутбук со вкладками, и на каждой с десяток абзацев с разных сайтов о десятке разных Солнцево, но все не о том, где теперь обитал Женя. Он даже написал Кириллу с вопросом, какие у города координаты и ближайшие населенные пункты побольше. Кирилл пару дней молчал, а потом ответил лаконично: «Я ебу, что ли?»       Женя пришел в себя, когда запахло горелой кожей, а пальцы прижгло истлевшим фильтром. Чертыхнувшись, потушил сигарету во все ту же хрустальную пепельницу, и тут понял, что пахнет не от сигареты. Воняло сожженным пластиком, углями и застоявшимся дымом. Женя поднял голову, но дыма не увидел, и пошел в подъезд. Там тоже не пахло, но вот на этаж выше воняло ужасно. Женя поочередно проверил все двери, и у двери историка почувствовал эту самую вонь.       — Михал Федорович! — стук гулким эхом отскочил от крашенных в зеленый стен. Они безразлично повторили крик. — Михали Федорович, горите!       Тишина. Соседи видимо ушли на работы, а за коричневой, старой обивкой молчали. Одной рукой Женя набрал пожарным, другой продолжил стучать. Трубку взяли не сразу, и привычного автоответчика Женя не услышал.       — У аппарата, — прошкворчал старый, скрипучий голос.       — Ало! Пожарная?       — Она самая, чего надо? — выговор у старика на другом конце был деревенский, с характерными звучными «о» и «гэ».       — Царькова двадцать семь, шестой этаж, пожар!       — Прям пожар?       Женя выругался сквозь зубы, а сам попробовал толкнуть дверь плечом. Весил он немало, но дверь, видимо, открывалась наружу, и не поддалась.       — Прям пожар. Жилец пенсионер, не отвечает, в квартиру не попасть.       В трубке пошуршали еще, оператор затих. Женя побежал обратно на пятый этаж и ввалился в свою квартиру.       — Ладно, — сделал одолжение старик. — Приедем сейчас. Стремянка нужна?       — До шестого дотянется? — Женя прижал телефон к уху и сел переобуваться из домашних тапочек в кроссовки.       — Дотянется, куда денется. Едем.       Они, как и всегда, были жутко зашнурованы – от спешки Женя не стал разбираться, но, чтоб не свалиться в ответственный момент, распихал шнурки по бокам, внутрь обуви. Он снова выбежал на балкон – сверху, с этажа выше, теперь шел еле заметный дымок. Женя потоптался, глядя на центральную улицу. Пожарной машины слышно не было.       — Сука, ну надо ж, — пробормотал сквозь зубы, зацепился за верхний балкон и встал на перила своего.       Дом был ветхий, старый, и балконы тоже потихоньку разваливались. Ржавые перила заскрипели под Женей, он понадеялся на бетонный пол соседского балкона и ухватился за него, перенося вес, прежде чем оттолкнуться ногами.       Послышался лязг – кусок ограждения полетел вниз, и скоро встретился с асфальтом. Женя повис на одной руке, второй взялся за боковую, более надежную на вид железку наверху и начал подтягиваться. Перевесившись на балкон между прутьями наполовину, он оттолкнулся, лягнув воздух ногами, и закатился на пыльный пол, пачкаясь и царапаясь об крошку когда-то налепленной декоративной плитки. Из-под балконной двери тянуло жареным пластиком.       Женя резво подскочил, поморщился – только подлеченная спина снова болела, руку, на которой висел, он ободрал, но на балконную дверь накинулся моментально, и снес ее, деревянную и жиденькую, с одного удара. Лицо омыло целлофаново-деревянной вонью. Посреди кухни стоял старый, выцветший столик, на него навалили газеты, буковые рамы от картин, бумагу; поверх гордо стоял стул. Горело все, и огонь уже перекинулся на занавески. За столом, на целом стуле такого же образца, сидел парень лет семнадцати, и наблюдал за костром. Женя тупо уставился на него. Выглядел незнакомец странно: грязная одежда, сшитая будто бы на вырост, вся в дырках и заплатках, притом карикатурных, какие бывают в театре; волосы, светлые-светлые и всклокоченные, обрамляли его миловидное, мягкое лицо, и во всполохах огня от горящего стола отдавали рыжим; почти прозрачные, настолько блеклые, глаза блестели как декоративные камушки. Посмотрев на Женю, парень улыбнулся и поднялся.       — Вот уж гостей не ожидал! — он развел руками. Голос, высокий и нервный, показался знакомым. Женя шагнул вперед, не успев придумать, какой у него план. Парень сделал шаг назад. Женя начал огибать стол, а парень двинулся в обратную сторону. Они медленно менялись местами. — Как-то ты не через дверь. Раз не открывают, значит, не ждут, не слышал?       Женя нахмурился.       — Ты кто? Что ты тут делаешь? — он рефлекторно чуть было не оперся на подпаленный стол, но быстро опомнился. — Зачем пенсионерам квартиры жжешь?       Парень засмеялся, пожимая плечами.       — Все тебе расскажи. Может, он свой дом не уважает, а?       — И что? Не жечь же его?       Парень прошел уже туда, где стоял Женя. Теперь, против света, опаляемый горящими вещами, Женя совсем не видел его лица. Парень вдруг закричал, показывая Жене за спину. Он резко обернулся. Там ничего не было.       — Ладно, удачи! — радостно крикнул незнакомец, срываясь на писк.       — Стой! Погоди, куда?! — Женя развернулся обратно, и только и успел заметить, как пацаненок бежит на балкон.       Он ринулся за ним, по дороге все-таки снося часть горящей башни. Вещи посыпались на ковер, диван, столешницу, а Женя вылетел на воздух следом за сумасшедшим. Парень к тому моменту, хорошенько разбежавшись, прыгнул через ограду вниз.       — Да стой же! — Женя кинулся вперед, пытаясь ухватить пацана за его растянутую, грязную одежду.       Он больно ударился ребрами о металл, чуть было не перелетел через решетки сам, но чудом удержался на месте. Пацан исчез.       Женя захрипел от боли, осел на пару секунд на пол, и на пробу глубоко вдохнул. В груди кольнуло, но он не дал себе подумать, упрямо встал, удерживаясь за избитый балкон, и поковылял в дом так быстро, как смог.       Когда послышались звуки сирены, Женя уже потушил занавески набранной в кастрюлю водой, предотвратил полное уничтожение дивана и заканчивал со столом. Пожарные, двое непрезентабельных мужчин за сорок с пивными животами, поднялись на стремянке с краном через балкон, залили догорающую груду мебели и спешили ретироваться под недовольным Жениным взглядом исподлобья.       — Ты куда полез, малец? — сам он вышел через дверь и спустился на первый этаж, чтобы обсудить происшествие. Мужичок постарше и пониже закурил, поглядывая на него с недоверием. — Как ты туда забрался, вообще?       Женя тоже закурил предложенный дешевый Винстон, чуть щурясь от яркого, но не такого обжигающего солнца. Руки саднило, бок все еще болел, а вся футболка промокла от разлитой воды и пота.       — По балкону. Там бы все сгорело, если бы не полез, — он смотрел на пожарника, пока второй разбирался со стремянкой и краном. — Там дым уже через дверь валил.       Мужичок с сигаретой щербато улыбнулся – зубов у него недоставало, а оставшиеся желтели и разваливались. Его потный лоб сильно нависал вперед над глазами, кустистые брови почти закрывали обзор. Женя стоял на довольно большом расстоянии, но даже с него почуял, как от пожарника несет потом и болезнью – у больных людей пот всегда пахнет по-особенному, как-то кисло и удушливо, заполняя запахом всю предложенную площадь. Подмышками, на желтеющей майке, надетой под пожарный костюм, сейчас спущенный до талии, растекались два мокрых пятна.       — Как смогли, так-бишь и приехали, — прошамкал мужик.       Женя хмыкнул и отвернулся будто бы от солнца, но на деле, конечно, чтобы больше на это убожество не смотреть. Он взялся за бок, там, где болело после удара об перила, и прощупал, что под кожей. Кольнуло, но терпимо.       — А что за странная конструкция горела, малой? — вдруг снова возник пожарник. Он докурил, и окурок выбросил на землю. — Поджог, чтоль?       Женя снова обернулся, и его губы сами сложились в презрительную дугу. Он наклонился, поднял окурок, свой потушил об асфальт и сходил до мусорки. Мужик вроде как сконфузился, но виду не подал, и даже весь как-то подобрался и вытянулся вперед, силясь грудью занять побольше места. «Малой» Женя, выше на полголовы точно, снова подошел, и пожарник сдулся.       — Да мелкий какой-то… Я зашел, а он там сидит, за столом. Светленький такой, лет шестнадцати-семнадцати, беспризорник явно. Не знаете такого?       Пожарник отрицательно покачал головой. Как раз в ту секунду его напарник махнул рукой из машины.       — Валер, погнали, все сложил! С тебя пиво!       «Валер» залебезил, торопясь.       — Да нет… Не, не слышал, малец. Тут таких много. Ты это, осторожнее будь, — он нелепо натянул на плечи костюм, махнул рукой. — Не суйся, когда не просят.       Женины брови сами полезли на лоб.       — Да куда я суюсь? Ладно, полицию вызову, наверное, — руки мужику он не пожал.       Только поблагодарил, и взлетел обратно в квартиру соседа, да уселся ждать – оставлять открытой дверь Женя счел небезопасным. Он захватил с собой телефон, и долго крутил его в руках. Звонить в полицию… Чтобы сказать что? Про парня, который здесь оказался при закрытой двери? А на шестой этаж он как попал, взлетел на крыльях? Крыльев не было, это Женя запомнил. Да и, к тому же, как объяснить, что потом мальчишка просто исчез, выпрыгнув с балкона? Вспомнив это, Женя поморщился – бок напомнил о себе. Впервые за все время он задрал футболку, чтобы посмотреть. Поперек груди, чуть пониже, ближе к ребрам, красовалась наливающаяся, массивная гематома. Она уже начала опухать, и там, где мягких тканей было побольше, приобретала нехороший, красно-лиловый цвет. Думая о парне, полиции и таинственном поджоге, Женя поплелся к холодильнику и, с трудом отодвинув дверцу примерзшей морозилки, взял пакет готовых овощей и приложил под футболкой. Прижгло моментально, что-то дернулось в груди, и Женя еле удержался, чтобы не заорать. Но полегче тоже стало быстро.       Удерживая пакет поближе, Женя опустился на подпаленный диван и уставился в обгоревший до оплавленных ножек столик. Остальное он успел убрать, но воняло все еще. Скрипнула дверь, послышалось копошение в коридоре.       — Есть кто? Обождите, я зайду, у меня красть нечего!       Знакомый голос прозвучал на входе. Женя узнал соседа сразу. У него был мягкий, довольно тихий выговор, вежливый и немного заискивающий. Женя привстал.       — Михаил Федорович, это я! Женя, снизу сосед, — покашлял чуть-чуть, скривившись от боли. — У вас тут это, пожар.       — Как же это?.. Чему ж тут гореть? — Михаил Федорович появился в дверях. Растерянный и немного взъерошенный.       Одет он был в летние льняные брюки, мягкие замшевые слипоны и белую свободную рубашку. В руках держал летнюю шляпу от солнца, и, видимо, пока шел по коридору, второпях ее снял, не пригладив волосы у зеркала, потому они и торчали довольно забавным манером на макушке.       — Женя… Вот ты, и правда, — шляпу положил на столешницу, перед этим рассеянно прогладив поверхность от влаги и крошек. — А ты-то тут что делаешь?       Женя приблизился и протянул старику руку.       — Приятно познакомиться наконец-то нормально, — он улыбнулся и свободной ладонью обвел кухню. — Да вот… Я через балкон залез, когда загорелось, не смог достучаться. Пожарных вызвал, так они потушили, да. А дверь открыл, чтоб выйти и их проводить, вот и решил остаться и тут вас подождать, чтоб квартиру не держать открытой.       Дедушка растерянно пожал Жене руку, прошел в центр кухни и окинул ее взглядом, полным сожаления. Плечи у него немного поникли, и, все глядя на прожженный диван да догоревший стол, он снял туфли.       — Так, а что же загорелось? Вижу, стула одного нет…       — Да, стул совсем сгорел, и стол вот, и какие-то еще ваши бумаги…       Михаил Федорович встрепенулся.       — Бумаги? Какие ж бумаги-то загорелись? — он посеменил со слипонами в руках, в коридоре встал в тапочки и открыл дверь в комнату.       Там был кабинет – никакого пластика, все только деревянное, книги по стеллажам на стенах, напротив окна большой, массивный стол.       — Да неизвестно уж, сгорело. Там газеты какие-то были, выписки… — Женя стоял в дверях, пока Михаил Федорович ходил от одной полки к другой. — Стол тоже, конечно, весь сгорел. Ну, вы видели. А чего ж у вас стол был пластиковый?       Дед обернулся, глядя как бы сквозь Женю, и пожевал нижнюю губу. Потом будто бы отмахнулся, и уселся за стол, поочередно выдвигая ящики.       — Да черт с ним, со столом. У меня старый мой сломался, я его сдавал в ремонт, ножку поправить – сам уж не могу, руки не те. А тут установил пока пластиковый, с дачи, — с этими словами Михаил Федорович плотно зарылся в выдвижные отсеки, явно что-то пытаясь там отыскать. — Вот тебе раз… И правда, правда! Сожгли же…       Женя подошел поближе и заглянул через стол туда, куда смотрел дедушка. Один из ящиков был почти полностью пустой.       — Да что сожгли же?       — Не важно… Не важно уже, сынок, — дедушка вздохнул, встал из-за стола и поджал губы. — На кухню пойдем обратно теперь. Покурить хочу, да чаю поставить. Я же чаем тобя потчевать собирался, верно?       Женя кивнул в совершенной растерянности, но за дедом пошел.       — Вот и будем чай пить. Назло дурным языкам. А они ничего не получат и ничего не утаят, пусть хоть всю квартиру сожгут! Ты помяни мое слово…       На кухне Михаил Федорович засуетился с чайником, во френч-пресс насыпал ароматную заварку, выставил на столешницу, за неимением стола, варенье и печенье «Любимое».       — Вам помочь чем-нибудь?       — Да ты садись, садись, — дед махнул рукой, а сам открыл дверь на балкон и достал трубку. В нее он засыпал немного табака, все утрамбовал и чиркнул спичкой. — Хорошо хоть, и так все провоняло. Прямо тут покурить можно… Сто лет так не делал, с молодости, наверное.       Женя улыбнулся, и сам, на целом стуле, подсел поближе к стоящему у балкона.       — Ты не сиди, принеси мне лучше тетрадь. Она в кабинете, рядом с пепельницей там лежит. Найдешь?       Садись, не сиди... Чего с дедушки было взять? Пошел. Заходить в кабинет без хозяина квартиры было странно, как совать свой нос в личную переписку, но перейти к сути хотелось больше, и Женя быстро сходил. В отсутствии Михаила Федоровича полки по стенам давили и угрожающе блестели идеально отполированными стеклами, Женя быстро выхватил перевязанную лентой тетрадку и думал уже ретироваться, когда заметил фото в деревянной рамке на подоконнике. Михаил Федорович на фотографии угадывался с трудом – еще молодой, не скрюченный старостью и явно намного более счастливый. Он стоял в окружении компании людей своего возраста, семи человек, двух девушек и пяти парней. Большинство носило очки, все они были одеты в довольно официальную для такого места, как Солнцево, одежду. Местоположение выдавала горуправа – высокий дуб, двор-колодец, на заднем плане работники в костюмах, снующие туда-сюда. На вскидку Женя дал бы этой фотографии лет сорок, может, чуть меньше, судя по качеству съемки и одежде. Михаил Федорович улыбался, аккуратно придерживая за плечо девушку с короткой стрижкой в длинном цветастом платье – она что-то ему говорила, привстав на цыпочки, но продолжала улыбаться и посматривать в камеру. В них угадывалась связь, типичная для очень близких друзей или пары. В руках девушки Женя тоже заметил толстую папку – листы, куски рисунков, торчащие с боков, зацепленная колпачком за обложку ручка. Женя оставил фотографию на месте и поспешил покинуть кабинет.       На кухне Михаил Федорович молчал с толком и расстановкой, смакуя момент, только тетрадку забрал, стоило ее принести, да уставился перед собой. Получив в руки драгоценные листы, он сильнее постарел, весь осунулся и поплыл вниз – опустились плечи, уголки губ, лицо стекло по черепу и скопилось неясной блямбой где-то в районе подбородка. Он потягивал дым через нос, глядя на свинцовое небо, снова грозовое. Женя посматривал на него и все катал в голове ком мыслей, спутавшихся из-за произошедшего. Кому понадобился старенький и протертый пластиковый стол? Что за документы сожгли? Почему его вообще сюда пригласили, и с чего Михаил Федорович поверил ему и не вызвал полицию? Куда делся весь остальной отряд исследователей, и почему Михаил Федорович не делся никуда с ними? Но нарушать тишину не хотелось. К счастью, засвистел чайник, ему было все равно.       — Вот и вода подоспела, — будто бы даже голос Михаила Федоровича постарел, он прошелестел эти слова тихо и со скрипом, выдавая вставную челюсть или, возможно, крайнюю усталость от жизни. — Мяты тебе положить?       — Давайте, — Женя кивнул и повернулся, чтобы понаблюдать. — Спасибо.       В Михаиле Федоровиче, несмотря на дряхлую утомленность, оставалось что-то бойкое, особенно когда он сам не замечал своих действий. Как сейчас – когда он резво положил сверху на заварку мяту и залил все кипятком, не выпуская изо рта трубку. Он закусил ее зубами и ловко задвинул набок, так, что Женя моментально поверил в то, что он раньше и на кухне курил, и вообще был бунтарем. В том, что и сейчас в нем осталась эта неспокойная жилка, убеждал сожженные недоброжелателем стол и документы. Нечасто спокойным людям жгут в квартирах мебель.       — Так… Что вы хотели рассказать? — горячая кружка неуместно для июля обожгла ладони, когда Женя принял ее из старческих рук. — Вы не возражаете, если я задам пару вопросов?       Михаил Федорович сел со своим чаем на диван. Его лицо исказилось, стекла очков блеснули на солнце, скрывая выражение глаз. Женя выжидающе замер.       — Уезжай отсюда, малец, — проворчал старческий рот. — Не место тут тебе, чего приехал?       Кустистые брови сошлись на морщинистом лбе. Вторя указанию, за окном неожиданно послышался гром. Женя отпил чаю.       — Не понимаю. Вы ведь здесь занимаетесь историей, да? Я думал, вы тут родились. В архивах значитесь… Но я видел фото, когда ходил за тетрадью. Вы там с коллегами? Будто не местные.       Михаил Федорович завозился, поставил кружку на подлокотник, вцепился в тетрадь как в спасательный круг и распахнул ее на первой попавшейся странице. Оказалось, это личный дневник. Очень старый, с пожелтевшими страницами, исписанный мелким, аккуратным почерком. Узловатые пальцы стали листать – то вперед, то назад, и, чем больше Михаил Федорович пытался что-то найти, тем отчаяннее и хаотичнее становились его действия.       — Вот тут… Да где ж, — он облизывал губы, что-то бормотал себе под нос. Страницы шуршали в руках. — Да… Историей занимаюсь.       Движения прекратились, чуть дрожащий указательный палец ткнул в страницу в первой трети толстой тетради.       — Вот. Здесь. Я сюда приехал, да, — Михаил Федорович протянул тетрадь, тыкая пальцем все в то же место. — Приехал. Кто-то мне про это место рассказал… Не помню уже. И мы с компанией с факультета поехали. Каждый свою работу писать…       Женя принял тетрадь из сморщенных рук. Морщины изрыли желтоватую кожу, время наставило на нее темных пятен, попутно выдергивая волосы с головы и, видимо, пересаживая их в нос. В человеке перед Женей угадывался тот, с фотографии. В манере одеваться – сдержанно, аккуратно и красиво, в том, как он сидел; но воспоминания и опыт измучили его, рисуя сменяющие одна другую гримасы сожаления и печали. Больше всего изменились его глаза. Михаил Федорович не производил впечатление безумного при первом контакте, но сейчас, сидя на подпаленном диване с личным дневником, весь дрожащий и скрюченный памятью, он смотрел… не так. Что-то в его позе и лице выдавало глубинные, стирающие личность пробелы.       Женя разгладил листы тетради и вчитался в текст.       «Только приехали. Удачно, сейчас проходит фестиваль. День города, кажется».       И внизу подпись – 13 февраля 1984 года. А на следующей странице дополнение.       «Очень холодно – пришлось докупить теплое пальто и шерстяную шапку. Маша вчера познакомилась с интересным человеком. Мы долго говорили, и он обещал рассказать побольше интересного. Завтра идем на гуляния».       У края страницы снова дата – 15 февраля 1984 года.       Женя открыл новый разворот. Тут почерк поменялся – стал хаотичным, буквы запрыгали вразнобой. Сама страница вся была грязная, похоже, что выпачканная в земле.       «Ну и приснится же такое. Сдурел я, что ли».       Женя снова пролистнул дальше. На следующем развороте все было зачеркнуто. Пришлось пропустить, без какой-либо надежды на понимание. В некоторых местах листы порвались от того, как сильно по ним рисовали ручкой.       А потом, через пустой разворот, снова появился текст.       «Они здесь все преступники – невозможно, чтобы о таком не знала милиция. Невозможно! Язычники, помешанные на ереси. Я срочно иду в участок. Организаторы этого праздника должны сидеть в тюрьме!»       Внизу листа даты не стояло, на том месте смазало отпечаток ладони – видимо, Михаил Федорович в спешке захлопнул тетрадь. След почти затерся, но в нем все равно угадывались бордово-бурые тона.       — Что случилось? — нехороший холодок пробежал по спине. Женя вскинул голову. — Что произошло на дне города?       Михаил Федорович замотал головой.       — Все, — он начал жевать щеки, съеживаясь все сильнее и сильнее на месте. — Все там и случилось. Это из-за горбатого… И этого гиганта. Они обманули…       Женя закрыл тетрадь и положил руку на худое плечо. Сжал, приводя деда в чувства. Потер, стараясь заглянуть ему в глаза.       — Где ваши друзья, Михаил Федорович? Вы ведь не один приехали, да? С экспедицией. Где они? — губы старика затряслись. — Все в порядке, вы можете мне рассказать.       Он снова замотал головой, закачался. Женя не выпускал плечо.       — Мертвы. Все мертвы.       Возможно, Женя знал ответ до того, как старик его озвучил. Просто не мог не убедиться – и почему-то не испугался. Холодок разбежался, превращаясь в предчувствие, Женя нетерпеливо сжал пальцы на тетради и склонился ближе к Михаилу Федоровичу, стараясь заглянуть ему в лицо и поймать остекленевший взгляд.       — Откуда вы знаете? Что тогда случилось? — Женя и не заметил, что пальцы на плече побелели от того, как он стискивал еле прикрытую тканью и кожей кость.       Михаил Федорович дернулся.       — Я ходил, — он продолжал кивать.  — Я ведь там был, той ночью, и я все сфотографировал… Видимо, оно тоже сгорело, сегодня… Да, сгорело…       Он облизнул губы. Снова громыхнуло, но уже ближе, запахло грозой. Ветер хлопнул открытой балконной дверью, по полу полетел оставшийся пепел.       — Вы можете рассказать, где это было? Вы помните? — Женя от волнения вскочил и сел перед историком на корточки. — Направление, сколько вы шли? Что вы увидели?       Седая голова затряслась сильнее, и сначала Женя ничего, кроме мычания, не слышал.       — Я не… Мне сказали, это неправда… Но я помню, я же не сумасшедший, — Михаил Федорович протянул руки к тетради, но Женя, пользуясь его состоянием, ее не отдал. Осветленные временем глаза уставились на Женю, и лицо, истерзанное морщинами, кривилось в гримасе печали, как бы спрашивая – ведь так, я не спятил? — Я… Я уже не знаю. Кажется, я шел к северу от города. По площади и вглубь, по тропинке, отходящей от основной дороги. Сейчас…       Михаил Федорович резко вскочил. Это движение взвилось вверх так неожиданно, что Женя чуть не упал на спину, но успел отшатнуться и бросился вслед за стариком на балкон. Тот оперся на перила и смотрел вдаль, туда, где от площади действительно отходила узкая дорога, почти сразу вступающая на территорию леса.       — Вот туда, — все еще дрожащим пальцем Михаил Федорович ткнул в сторону лесной опушки с покосившимися лавочками и местами для мангала. Солнце окрашивало верхушки деревьев в золото, небо колыхалось вечерней дымкой над блеском и скрывало что-то, что, по мнению Михаила Федоровича, пряталось в лесу. — Я долго шел, и все не сворачивал…       Женя покивал и, пока старик отвлекся, спрятал его тетрадь в карман штанов. Сбитая речь походила на бред – Женя раз сто ходил по этой тропинке и один, и с Деяном, и далеко в лес, и не очень, и никаких ужасов там не заметил. Только ветвистые корни, густые кроны и редкие вскрики незнакомых птиц.       — И где вы оказались, что там было? — он попытал счастья в последний раз, но без особой надежды. — Пойдемте, посадим вас на диван.       Михаил Федорович закивал, и развернулся, и поплелся обратно в дом.       — Там поляна у озера. На поляне все случилось, в полночь, — светлые глаза старика сами стали похожи на два больших водоема, в которых отражается летнее солнце – блестящие и недвижимые, с застоялой водой.       Женя усадил его на диван. Покивав седой головой, историк ничего не сказал, а Женя дал ему в руки кружку и сел рядом. Но Михаил Федорович замолчал совсем и как-то весь обмяк и растекся по диванным подушкам невразумительной престарелой жижей, пока пальцы, похожие на паучьи лапки, перебирали кружку с недопитым чаем.       — Михаил Федорович, — Женя осторожно коснулся его руки.       Но Михаил Федорович все продолжал смотреть куда-то в ущелье между завитками цветов на выцветших обоях, и только жевал челюстями пустоту.       — Михаил Федорович, — снова попробовал Женя, чуть сжав его запястье, но никакого эффекта не последовало.       Женя немного посидел с ним, наблюдая. Солнце тоже наблюдало и с крыши стекло в окна квартиры, жалостливо окрасило лицо в морщинах рыжим летним светом, успокаивающе погладило Михаила Федоровича по голове.       Опасаясь оставлять старика одного, Женя стащил у него трубку и вышел на балкон покурить. Солнце, не гнушаясь, обняло и его. Мимо пролетали вечерние птицы, бабушки и дедушки снова собрались поиграть в шахматы. Снова подъехал автобус. Женя снова перевел взгляд с городского копошения на лес. Он нависал над городом, темный и недвижимый. Повеяло прохладой июльского вечера, вдалеке снова громыхнуло, но дождь все не наступал. Женя уложил солнце спать у Михаила Федоровича с балкона.