Поединок остроумья

Тело жутко болело. Птицы уже проснулись и горланили веселые летние песни, на площади со скрипом остановился старенький автобус-буханка. Женя открыл глаза. Он сидел на балконе, в скрюченной, неудобной позе, на том же стуле. Голова лежала на перилах, поверх руки, и рука затекла настолько, что прекратилось привычное в таких случаях покалывание. Одну ногу он подтянул к груди, и ее тоже не чувствовал, но спина ныла ужасно – ее еще и продуло ночным ветром, не холодным, но назойливым. Женя пару раз моргнул, рефлекторно пощупал затылок, потому что запомнил место удара. Ощущение тупой боли было последним, что он мог воспроизвести из вчерашней ночи, но голова оказалась цела – ни шишек, ни крови. Женю последний раз били в институте. На одной из вечеринок он познакомился с девушкой, сейчас и не смог бы вспомнить ее имя. Она училась на факультете филологии, писала диплом и была старше Жени на два года. Она много смеялась и все болтала о мелочах, а Женя думал, какая она красивая, запивая ее рассказ пойлом непонятного происхождения. Хозяин вечера, Женин знакомый культуролог, тоже выпускник, жил рядом с главным зданием института, в квартире, купленной родителями, тратил деньги как хотел, и не умел распоряжаться свободным временем, поэтому все более-менее связанные с творческой направленностью образования студенты знали, где можно провести выходные, когда не приходилось допоздна сидеть над учебниками. Он был из семьи давних знакомых Жениной родни, державшихся рядом с ними еще с тех пор, когда бабушка, дедушка, да и все другие давным-давно покинувшие мир предки Ершовых еще носили почетные титулы, вспоминали своего много лет назад почившего родственника и гордились не своими заслугами. Пока Женина семья все тяготела к сказкам и историям, как повелось от много раз «пра» дедушки Петра, знакомый-культуролог со своей семьей разглагольствовали о важности искусства и отпечатке поколений на верованиях и семейных традициях. Женя застрял где-то посередине, вот и полез в историю.       Контингент на вечеринках знакомого собирался странный – умные и подающие надежды ребята из регионов смешивались с обеспеченными бездельниками, умеющими хвастаться незначительными мелочами, кто-нибудь обязательно дрался из-за пустяков, а наутро полумертвые тела лежали по всей площади огромной, дорогой квартиры, и ни вазы в углах, ни первоклассный паркет не могли скрыть истины: никто из присутствующих понятия не имел, что дальше делать с жизнью, и все они предпочитали напиться до потери памяти, чем планировать дальнейшее существование. Сколько бы у тебя ни было денег, будущее пугало. Но девушка, с которой Женя познакомился в тот вечер, не производила впечатление напуганной. Она улыбалась открыто, и ее жесты, спокойные, плавные, излучали уверенность в себе. Она уже составила дорожную карту жизни после выпуска, как это обычно бывает с собранными, ответственными людьми – найти работу и начать учиться в магистратуре на вечернем отделении, чтобы потом написать исследовательскую статью и углубляться в изучение русского языка. Женя улыбался ей в ответ, услышав это: «Разве там осталось, что изучать?», и она не оскорбилась глупому вопросу, а разъяснила, что язык, видишь ли, конструкция подвижная, как улей пчел, и составляющие постоянно меняются. Женя все это знал, но слушал, потому что ему нравилось, как она говорила, и что ее речь, четкая и грамотная, не сбивалась, сколько бы она ни рассказывала. Ей не хотелось пощеголять знаниями, как и любому другому достойному человеку. Она просто делилась тем, что ей нравилось, и в этом было столько глубинного, ничем непоколебимого знания, что Женя наклонился, чтобы ее поцеловать, искренне считая, что, кажется, впервые за много лет влюбился.       Поцелуя не получилось – она как-то смутилась, хотя до этого ни по какому поводу не смущалась, отодвинулась от Жени, а позже к нему подошел незнакомый мужчина и начал выяснять отношения. Как началась драка Женя не то, что не помнил, но и в моменте не смог понять. Как выяснилось потом, мужчина оказался парнем той девушки, но тогда, закрываясь от его ударов и, в итоге, отвечая на них своими, Женя понятия не имел, что такого сделал, да еще и выпил, поэтому нормально поговорить не получилось. Ему разбили нос, оставили несколько гематом на ребрах, и, поскольку оба участника драки были выше остальных присутствующих и заметно больше, разнимать их полезли нескоро – оба выглядели как вспоротые мясные мешки, из открытых ран текла кровь в нескольких местах, а стол, стоявший рядом, перевернули. Женя еще и рассек себе ладонь разбившимся бокалом, и сам доставал потом осколки. Побои и раны заживали долго – пришлось ходить на перевязки, чтобы гематомы сходили получше, рука загноилась – в нее попала зараза, и ладонь пришлось зашивать. А вот лицо само затянулось, да еще и без шрамов, чему Женя был малодушно рад. Боль в спине напомнила ему о тех днях, когда навязчивая пульсация преследовала каждое движение, шла за Женей по пятам. Время в институте… Возможно, где-то потраченное глупо, зато весело. На Жене все заживало как на собаке, он ни о чем не думал слишком долго, а жил настоящим. Как быстро все меняется…       Он разогнулся, встал со стула. Окурки горкой лежали в пепельнице, дверь на балкон поскрипывала на ветру. Пару раз моргнул, потер глаза кулаками, нащупал в кармане портсигар. Воспоминания о ночном разговоре накинулись на него, стоило прийти в себя. Он медленно прошел от балкона до входной двери. Закрыта. Обувь стояла там же, где вчера, из дома ничего не пропало. Женя подумал, что говорившие, видимо, обокрали его, но компьютер, телефон и деньги нашел на местах, и в квартире явно ничего не тронули. Попытался восстановить вчерашние события по порядку. Он сидел на балконе и курил, слушая маленький город. Думал о своем, потом послышались голоса. Не может же быть такого, что он уснул? Ощупал голову. Ни крови, ни ран, точно. Только растрепанные волосы. Пару раз наступил на подвернутую вчера лодыжку, но боль не пришла и здесь. Только спину надсадно крутило, но он просто продул ее. Ощупал поясницу – она была холодной, прикосновения принесли за собой острые уколы по нервам. Усевшись на диван, Женя внимательно осмотрел ногу. Ни припухлостей, ни синяков, он потрогал место, которое подвернул, но оно не болело и ничем не напоминало о вчерашней травме. Он снял носок, ступня тоже была в порядке. На резинке носка Женя заметил пятнышко – буро-желтого цвета, липкое, он смазал его на палец и понюхал. Пахло травами, ничего такого особенного. Наверное, заляпал соком свежих побегов, когда ходил на прогулку с Деяном в поле.       — Да что же это, — пробормотал себе под нос. — Дебил.       Остаток утра, несправедливо солнечного и тихого, Женя ходил еще более мрачный, чем две недели до этого. Его печалило, что все интересное, что могло произойти с ним, происходило во сне, и что его реальность, серая, скучная, никак не помогала найти стимул развиваться дальше. Он устал. Прокручивал в голове подробности подслушанного диалога, пытаясь вспомнить, может быть, зацепку или деталь, на которую не обратил внимание. Во сне, напоминал он себе. Это произошло во сне. Но какая-то часть его сознания отказывалась верить в сон, слишком реально он помнил голоса, слишком уж точно он мог показать, куда пришелся удар по голове.       Не сказать, чтобы в семье Жени верили в паранормальщину. Но и скептиками их назвать было сложно. Когда Женя еще ходил в детский сад, а потом и в начальную школу, летом на даче его бабушка, неожиданно добрея, придумывала с ним истории – о том, как храбрецы теряются в черных лесах, о подвигах, а иногда и о нечисти, мешавшей героям достичь своей цели. Бабушка первую половину жизни провела в северо-восточной части страны, и, пусть переехали из глубинки они с семьей давным-давно, задолго до рождения Жени, в ней осталась та хитрая, мрачноватая искорка, светившаяся в глазах и напоминавшая, что раньше их род принадлежал миру, затаенному далеко-далеко от больших домов и шумных трасс, и видел настоящий, непроходимый лес, и веками слушал пение птиц, не заглушенное гулом дорог, и каждый из них руками мог приготовить отвары, забить зверя или поставить капкан. Во время войны многие люди, жившие рядом с лесами, охотились, и Женина бабушка родилась как раз тогда, а ее отец, прадед Жени, которого Женя не застал, не пошел на фронт, – дали отсрочку из-за пятерых детей в семье – и занялся добычей пропитания. Он был умелый охотник, рыболов, знал родные края вдоль и поперек. Несмотря на ужасный кризис в стране, их семья никогда не голодала, и никто из них не испытывал фанатичной преданности государству, но преданность друг другу и земле, на которой они родились, сквозила в каждом прожитом дне и в каждом решении, и в эту преданность, конечно же, пускали корни и старые обычаи, поверья, поговорки, там спряталось что-то древнее. И, хотя с тех пор прошло совсем немного лет, теперь древнее почти совсем испарилось, оставаясь лишь в робких историях или присказках, и Женя отчаянно хватался за крупицы интересного, что видел в их семье. Страсть Жени к истории и культуре, пожалуй, возникла оттуда, из незнакомых столичному студенту слов, из страшных сказок и громкого северо-восточного говора, оставшегося и с бабушкой, и с мамой Жени после стольких лет жизни далеко от исторической родины.  Он размышлял о старых сказках, придуманных на даче, пока заваривал себе крепкий черный чай с домашней мятой, купленной пару дней назад на рынке. Пришлось ее подсушить, прицепив на старые нитки за шторный карниз. Штор в кухне на Царьково не было, и солнце в особенно жаркие дни нагревало тесное пространство до духоты, сколько бы Женя ни проветривал, как бы ни старался устроить сквозняк. На кухне открывалась дверь на балкон, и днем Женя ее держал только закрытой – чтобы горячий ветерок не задувал в квартиру, а вот вечером распахивал настежь, и спертый, жирный воздух смешивался с уличной прохладой, если Жене везло.       За кухонным столом стояли такие же стулья, что одинокий на балконе. Они скрипели и шатались, если ты садился на них недостаточно аккуратно и бережно. Женя устроился за столом с бутербродом и чаем, глядя в стену напротив. Почему-то вместо плитки хозяйка квартиры поклеила обои, и они выцвели, пожелтели, а цветы, похожие на те, что были на стенах у Жени на даче, будто бы приготовились к осени, местами затертые до желтизны, а кое-где чем-то прожженные и жухлые. На дачных обоях Женя в детстве рисовал картинки, и из цветов делал рожицы, когда выдавалась минутка, и рожицы постепенно сплетались в сюжеты, а потом, когда стал постарше, он добавлял к рожицам знакомые с уроков истории языческие атрибуты. Гостиная превратилась в большой конспект по культуре, в вольную интерпретацию семинаров по истории. Странно, но за это Женю не ругали, хотя бабушка, с которой он и проводил большую часть времени за городом, ненавидела грязь и беспорядок. А на обои почему-то закрыла глаза и изредка даже спрашивала, что значит тот или иной образ, водила пальцами по высохшим черным чернилам и слушала, как Женя рассказывал о новых существах, о которых узнал на занятиях, и объяснял, почему они танцуют в кругу или смотрят прямо на зрителя. Он был неважным художником, но за это его не ругали, пусть во всех других сферах и ожидали непременных, блистательных успехов.       Возможно, бабушка уже тогда увидела интерес Жени к мифологии и приняла его, хоть и не принимала другие увлечения. Случаются же осечки? Она, успешный профессор-физик, никогда не разделяла любви к искусству и не очень-то его понимала. Женя восхищался ее умом, стержнем, непоколебимой уверенностью в собственной правоте, она и правда знала столько, сколько Женя не мог себе представить, но ограниченность в вопросах любого толка, не включавших в себя научное поле деятельности, вводила его в замешательство, и в то время, еще плохо разбираясь в людях и в их устройстве, он так определил эту бабушкину беду для себя – невозможно интересоваться работой, а больше ничем, иначе мозг забуксует и с каждым годом будет все жестче отказываться помогать, заржавеет, и жизнь превратится в однобокую череду пресных событий, от которых никуда не получится убежать. Он думал об этом не так осознанно, конечно, и особенно не замечал этих своих умозаключений. Но так и случилось, и, выйдя на пенсию, бабушка быстро зачахла, стала отражением себя прежней. И отражением не в зеркале, а на неспокойной глади озера в дождь, когда ветер оставляет на воде рябь, а дождь вспенивает ее, и разглядеть почти ничего нельзя. Раньше, пока преподавала физику, она ходила в костюмах, каждое утро готовилась к занятиям и вела свои лабораторные эксперименты, и Женя слышал, как ей звонили по телефону, обращаясь, неизменно, только по имени-отчеству – Людмила Геннадьевна, не подскажете то-то? Людмила Геннадьевна, а поможете вот с тем-то? Приедете сегодня на корпоратив, Людмила Геннадьевна? – будь то коллеги или студенты. Она внушала уважение, а нерадивые ученики ее боялись, потому что проверяла работы и принимала экзамены она со всей строгостью, и никакие взятки, никакие суммы не могли умалить ее внимания, и деньги она, в принципе, принимала с неохотой даже на день рождения, а о подкупе речи быть не могло. Она читала редко, и, если читала, это были незадачливые романы о любви или детективы, смотрела фильмы только по старой памяти, те, что знала с детства, не интересовалась музыкой, и, стоило работе отойти на второй план, загнулась как цветок без воды. А потом умерла.       Женя мало кому сочувствовал. Но, если и сочувствовал, делал это искренне, глубинно, так сильно, что сказать словами не мог, и ему было больно от того, как быстро и бесславно бабушка сдалась в костлявые руки старости, и старости не интересной, полной отдыха и новых впечатлений, а грустной и жестокой, когда тебе кажется, что никому ты больше не нужен, и где ты отдаляешься от жизни на невероятно далекое расстояние, растворяясь в дымке прошлого, в бесполезных метаниях и самобичевании. А потому Женя боялся обнаружить себя таким же – беспомощным, злобным и несчастным, и, чем старше становился, тем больше торопился наконец-то сделать что-то стоящее, честное и важное, что-то, что спасло бы его от угасания и старости. Он периодически вспоминал бабушку, даже в Солнцево. Несмотря на осознанное решение прекратить общаться. Ему было стыдно, что уехал, и что не заставил пойти на обследования, хотя бабушка болела. А потом так же жутко себя корил, что не приехал на похороны и не помог маме. Старался это забыть и никогда в памяти больше не доставать на свет. К сожалению, приехав в Солнцево, сидя по утрам в залитой светом кухне, он не мог мыслями не возвращаться к даче, к цветастым обоям, чаю с мятой и теплой, старой кровати с пуховым одеялом. А все это была бабушка. В Солнцево было просто размышлять о старости – казалось, все разворачивало тебя спиной к перспективам и толкало в прошлое – и обои на кухне, и мятный настой, который продавщица с улыбочкой называла чаем, и старая мебель.       Женя опять увяз во всем в этом на некоторое время, обхватив огромную кружку ладонями и глядя в одну точку. Настенные часы протикали девять утра. Как в трансе, расстроенный сном, воспоминаниями и сбитый с толку самим собой, Женя постарался поделать повседневные дела. Он вымыл посуду, стоявшую в раковине со вчерашнего дня, разобрал электронную почту и разослал сообщения по работе заранее, загрузил охапку вещей в стирку. С его приездом в эту квартиру пространство изменилось, он все помыл, утварь рассортировал аккуратнее, что-то докупил для удобства. Конечно, хорóм не получилось, но квартирка двадцать семь задышала, расправила плечи – никакой больше пыли, и все кружевные салфетки теперь лежали чистые, а старые, советские мебельные гарнитуры блестели, отполированные до идеального состояния. Женя делал все, лишь бы не писать исследование, за которым, собственно, сюда приехал.       Потом, после стирки, он попытался вымыть пол (прибегал к данному способу борьбы с грустными чувствами и дома, а в Солнцево стал намывать древний, кое-где разваливающийся паркет еще чаще) – набрал ведро, замочил тряпку со средством, но разогнуться с пятью литрами воды не смог. В бок стрельнуло так, что из глаз брызнули слезы, и он тихо сполз по двери в ванную, жмурясь и матерясь, ухватившись за спину. Пришлось признать необходимость похода в поликлинику.       Дорога шла через весь город, Женя решил прогуляться еще раз и снова бродил по улочкам, стараясь слишком резко не двигаться, рассматривал людей и дома. Типичные для больших городов дома с высокими потолками до Солнцево почти не дошли. Единственный чинный район, стандартный практически для любого города в стране, возвышался у площади, поблизости к тому месту, где жил Женя, а главная дорога почему-то была окружена либо совсем уж старыми, деревянными домами, либо чем-то дореволюционным, но посвежее. Деревянные срубы тут не снесли, а все панельки ютились на окраинах, и было их такое ничтожное количество, что никто, даже их жители, судя по всему, о них не помнил. Чем ближе ты подходил к центру, тем чуднее становились украшения на деревянных домиках. Резные ставни, коньки, старые окна, иногда с витражами… В самом центре, недалеко от главной церкви, люди выносили столы во дворы и ставили на них самовары, а церковь, пусть и была, но смотрелась в Солнцево инородной деталью. Ее явно построили позже, и своей новизной, неуместной аккуратностью, она выделялась, отпугивала горожан, и почти никто туда не ходил. Так она и пустовала, и сегодня, проходя мимо, Женя не увидел бабушек на поздней утренней службе, хотя больше всего в Солнцево жило стариков, и такое пренебрежение религией было для Жени странным, незнакомым. В столице-то почти все пенсионеры верили, и ходили в церковь, и храмы, коих было множество, ни за что не пустовали.       Больница в Солнцево ютилась за церковью, через пару захолустных, бедных двориков. Раньше Женя там не был, только видел это место издалека, когда ходил за продуктами или встречал Деяна, чтобы прогуляться. Сейчас, дойдя, наконец, до места, он с интересом уставился на странное здание. На обычную поликлинику больница походила в последнюю очередь. Фасад был деревянный, выкрашенный в темно-зеленый цвет, а первые два нижних этажа оказались кирпичными, с огромными, резными ставнями и старинными стеклами, кое-где треснувшими. Всю кирпичную часть кто-то расписал мезенской росписью, и орнамент, как правило располагавшийся на кухонной утвари, на стене больше напоминал наскальную живопись своей простотой. Женя долгое время стоял у побеленной стены, разглядывая рисунки. Он сфотографировал некоторые, торопливо вытерев камеру, и спрятал телефон обратно в карман.       Здание выглядело бы как памятник прошлому, если бы не люди, сидевшие на лавочке около входа. Женя подошел, поздоровался с бабушками в платках, что-то тихонько обсуждавшими в ожидании, и зашел в деревянные двери. Они устало скрипнули, приветствуя пострадавшего. Запах стоял старый, вперемешку с больничным, как будто трухлявое дерево залили спиртом в пыльном помещении. Женя закашлялся, и несколько человек обернулись на него, глядя с тревогой – все они были немолодые, в пестрой и местами затертой деревенской одежде, вроде платьев в цветочек с галошами. Женя улыбнулся для проформы.       — Молодой человек, вы проходите, что в дверях стоите? Бахилы справа, — женщина средних лет с очень тугим пучком позвала его из-за стойки регистратуры.       Идея показаться врачу поблекла, Женя сразу подумал, что и не стоит оно того – в спиртовое царстве старости и боли он воткнулся со своей исполинской, здоровой фигурой инородным предметом, назойливой занозой, но было поздно: пришлось надеть бахилы и прошелестеть ими к регистратуре. Там его довольно быстро опросили, выслушали, дали талон и направили в живую очередь, в кабинет номер пятнадцать. У двери к терапевту Женя сел на деревянную лавочку, служившую зоной ожидания, и она тихо крякнула под ним, устало и грустно, и он мрачно уставился в противоположную стену. Посетителей в больнице оказалось мало, хотя Женя и думал, что тут собираются все старики Солнцево, и ждать долго не пришлось. Терапевт, угрюмый мужичок в прямоугольных очках, записал жалобы, осмотрел спину, потрогал ее в больном месте и сделал тот же вывод, что Женя сделал сам – продуло. Посоветовал пару дней не делать зарядку, отлежаться дома, носить теплую повязку на больном месте и мазать его обезболивающим утром и вечером. Из полезного, разве что, выписал на нужное обезболивающее рецепт. Женя все это принял к сведению, покивал, поблагодарил дядечку в халате и вышел на улицу с заветной бумажкой, чувствуя на себе пристальный взгляд медсестры за стойкой регистратуры.       Жизнь скребла спину. Женя пошел сюда просто так. Он и сам мог бы догадаться, что застуженное место следует помазать обезболивающим, не велика наука. Но все эти бабушки, и спирт, и нелепые скрипучие двери, они вдруг накинулись на Женю, и он глупо улыбнулся, подставляя лицо вежливым лучам солнца. Постоял так немного, подумал. Всех ли людей радует чужая старость, чужой, заканчивающийся смертью недуг?       Бумажку с рецептом сунул в карман, и тут вспомнил про роспись.       Он задумчиво достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Только после опомнился, что стоит рядом с больницей, но обернувшись, к своему удивлению, заметил, что всем, даже бабулям на лавочке, все равно, и с наслаждением закурил. Настроение чуть улучшилось; запихнув руку в карман, Женя пошел вдоль стены с мезенской росписью, всматриваясь в ее очертания. Вокруг больницы плясали тонконогие, изящные лошади, переплетающиеся в узоре из звезд и черточек с маленькими, фигурными птичками. Они невпопад следовали по всему первому этажу больницы красно-черными всполохами, заходя за угол. Женя тоже зашел. За углом, на «боку» больницы, очертания менялись – лошади становились больше, а птицы массивнее, они приобретали схожие с драконьими черты, а звезды утекали в облака, нетипичные для этого вида прикладного искусства, и лились дождем на удлиненные, странные тела животных, все бежавших дальше по стене. Докурив сигарету, Женя выкинул бычок и достал телефон.       Сделал пару фотографий – неба с дождем, огромной лошади и кривой птицы, и снова повернул за рисунком, оказываясь на заднем дворе больницы. Двор спрятался здесь, окруженный жилыми постройками и высокими деревьями, знакомый своей перекошенностью. Тут стояла парочка дряхлых, видавших виды машин, в дальней части дворика кто-то из жителей соседних домов развесил сушиться белье, и сейчас оно, бликуя белыми всполохами на солнце, развевалось на слабом ветру. Здесь, вдали от любопытных глаз, птицы с росписи прекращали притворяться пернатыми и в полную силу становились драконами – они все вились в небо или падали под воду, длинноногие и многоголовые, дышали огнем и затягивали облака в тугую петлю, а перекошенные лошади, кривые и горбатые, радостно бежали рядом с ними. Женя снова сфотографировал, каждого нового ящера отдельно, чтобы потом лучше разглядеть. Ничего подобного он раньше не видел, характерные для мезенской росписи лошадки и птички принимали форму чудищ, сливающихся со стихией, и Женя присел, всматриваясь внимательнее.       — Обычно никто не замечает этот рисунок. Привыкли, наверное, — голос послышался совсем рядом, Женя дернулся, качаясь на носках, и обернулся. На лавке у служебного выхода из больницы, закинув ногу на ногу, сидел Деян и курил сигарету. Вокруг него стоял дым, еле ощутимый ветерок не успевал его разгонять – Деян затягивался много, и потом подолгу держал дым во рту, прежде чем выпустить его потоками из носа и с уголков рта. При этом он щурился, мягко улыбаясь. — Старинная штука.       Женя кивнул.       — Выглядит... нетипично. — он помолчал. — Ты не знаешь, сколько ей лет?       Деян пожал плечами и поднялся с насиженного места, зажимая сигарету между зубов. Он двигался плавно и вальяжно, никуда не торопясь, подошел к Жене и сел на корточки рядом, присматриваясь к рисунку. Волосы из-за ушей упали на щеки, по обыкновению закрывая лицо.       — Черт его знает. Столько же, сколько этому дому.       — А дому сколько?       — Не знаю. Триста? Четыреста лет?       — Быть не может. Самый старый сохранившийся деревянный дом в стране – конца восемнадцатого века.       Деян лукаво хмыкнул, затягиваясь снова. У него расширились ноздри, а он сам все смотрел в рисунок, согнувшись в три погибели. Посидев, распрямился, той же походкой прошествовал обратно и уселся на лавку. Ретировался от всезнайки. Несмотря на свой огромный рост, он сливался с декорацией, словно был частью Солнцево. Тронутое морщинами лицо никогда не выглядело старым, а сейчас он словно еще помолодел. Ровные линии челюсти и носа на летнем солнце, в сигаретной дымке, делали его похожим на вожатого в лагере – того, в кого влюблены все девочки.       — Как скажешь. Восемнадцатого, так восемнадцатого.       Женя не любил, когда с ним говорили как с ребенком, а Деян все время подтрунивал, поддевал длинным, острым ногтем, задевал, хотя ничего такого не говорил. Сегодня это как-то бросилось в глаза. Может быть, это все Жене казалось от плохого сна и испортившегося настроения? Он нахмурился.       — Я никогда не спрашивал. А какой ты врач? — в халате Деян приобретал еще бóльший авторитет. Жене почему-то и это не нравилось.       — Психиатр.       Женя поежился, поднимаясь. Голос Деяна был как всегда тихий, но от того, какой низкий – гулкий до невозможности. Он вызывал нехорошие ассоциации с проповедью, а централизованную религию Женя ненавидел почти так же, как неуместные нотации. В том, как Деян держался, было что-то покровительственное, как если бы он знал что-то о Жене или о мире в целом, чего никто другой не знал. Женя бездумно кивнул.       — Ясно. Много тут странностей, все-таки, — ему захотелось чем-то подкрепить свои слова, разграничить зоны ответственности, а Деян только кивнул, посмеиваясь, и сложил руки на груди, удерживая сигарету между зубов.       — Почему же? Что имеешь в виду?       — Да так… Те рисунки-порталы, что ты показывал, дуб, — Женя как-то беспомощно огляделся в поисках опоры и обернулся на Деяна, выцепляя малейшие изменения его выражения лица.       Но их не случилось. Деян сидел, похожий на статую, и только наблюдал сам.       — Рисунки самые обычные. А дуб тебе чем не угодил?       Женя пожал плечами, встал и отошел от больницы на пару шагов.       — Кто строит горуправу вокруг дерева? — аргумент и самому Жене показался странным. — Никогда такого не видел.       Деян улыбнулся, хлопнул в ладоши и поднялся следом.       — Ба, брат! А что же, раз не видел, такого и не бывает? — глаза у него сверкнули, как когда он говорил на кухне или у рисунка ночью. — Так это получается?       — Нет… Нет, не так! Я же не сказал, что не бывает. Просто странно, вот и все.       Кончик сигареты тлел, безразличный к нелепому положению дел. Женя посмотрел на него и достал свою пачку. Он закурил снова, хотя только-только выкинул окурок. Деян, не прекращая улыбаться, подошел поближе. Некоторое время они провели в тишине, Деян двинулся первым. Он затушил бычок о стену, но не рядом с рисунками, и бросил его в урну. Женя все стоял и смотрел вперед. О чем говорить? Странный какой-то был день.       — Что ты изучать-то будешь, все-таки? Понял? Предмет исследования у тебя какой, хотя бы?       — Деян первым нарушил тишину, привалился плечом к косяку двери у заднего входа в больницу.       Женя пожал плечами. Что именно он хочет найти? Он так и не определился, хотя время шло. Ему просто хотелось запустить пальцы в прошлое и пропустить его через ладони, как воду с песком, в поиске ракушек. Конкретного плана не было. Может, ему самому хотелось стать частью почти забытой истории, а не активным участником событий в настоящем.       — Фольклор. Надеюсь найти в глубинке что-то, чего еще никто не нашел. Деян кивнул.       — Но как можно искать что-то, о чем ты не имеешь никакого представления?       — Не знаю, — Женя стал раздражаться. В затяжку докурил, выкинул бычок следом, в ту же урну. — И представление я имею. Я ведь историк.       — Не думаешь, что быть историком для такого полного дела недостаточно?       — Надо просто знать, где смотреть.       — А ты знаешь?       Нет. Женя знал только, чего не хочет. Он не хотел топтаться на переработанных материалах и рыться в том, что уже проанализировано. Ему хотелось найти что-то свежее.       — Да, — он скривился, Деян смотрел в лицо, в упор. Сканировал светлыми, охристыми глазами, внимательно наблюдая. У Жени мурашки побежали по спине: Деян втыкал в него когти и выцарапывал что-то изнутри. — У меня есть план, я веду записи.       — Вот как.       — А что? Хочешь предложить, с чего начать?       — Нет, нисколько. Не лезу со своими правилами в чужую избу. Но я тут все знаю.       Ни за что.       — И что ты можешь рассказать?       — Много всего.       Женя посмотрел на белый халат. На плечах Деяна он висел инородной тряпкой, хоть и добавлял солидности. На халате блестел бейдж – Деян Гордеев.       — Интересная фамилия, кстати, — Женя сразу пожалел, что сказал это, но мотать время назад не умел, и потому продолжал зачем-то стоять рядом, сконфуженный, и вспоминал времена, когда так же корчился перед преподавателями на учебе.       — Обычная, по-моему.       — Звучит по-дворянски.       — Да ладно, не помню дворян с такой, Женя...?       — Ершов. Женя Ершов, ничего такого.       Деян прищурился, отталкиваясь от стены. Он явно подумал о чем-то, чего Женя не смог считать.       — Ершов, вот как?       — Да.       — Понятно. Ну что же, Женя Ершов… У меня все еще продолжается рабочий день. Но ты давай, там, не стесняйся – приходи обязательно. Еще поболтаем! Расскажу чего полезного. А то чего мы гуляем бесцельно? — Деян не пожал руки, как никогда не пожимал. Он вообще пренебрегал нормами приличия, пусть и не выглядел при этом грубым. — Бывай.