Точка опоры

«Иногда лучшее, что можешь сделать для дела —

на один вечер о нём забыть.

Я долго не верил.

Зря».

— Ксил, заметки в телефоне

С утра управление встретило привычным запахом: бумагой, нагретой пылью из вентиляции и кофе, который где-то варили слишком давно. Я пришёл одним из первых, как привык, когда ещё хотел всем что-то доказать. Сел за свой стол в углу — спиной к стене, лицом к проходу. И до собрания час просидел в наушниках, перебирая то, что накопал за ночь. За окном начинался обычный серый московский день, ещё не решивший, будет дождь или нет. Собрание Кораблёв назначил на десять. К назначенному времени переговорка наполнилась знакомыми затылками: Гриша с папкой и банкой энергетика вместо завтрака, двое из розыска, эксперт, Мерзляков со своими в дальнем углу — и она. Её я заметил сразу, потому что она была в этой комнате единственной, кто не вписывался в её цвет. Все мы — серое, синее, форменное, помятое. А Инна сидела чуть в стороне у окна, в простой чёрной водолазке, с кожаной курткой, переброшенной через спинку стула. И на столе перед ней лежал не ежедневник, а мотоциклетный шлем. Матовый, чёрный, с парой честных царапин на боку. Она пила кофе из автоматного стаканчика и смотрела на доску с таким выражением, будто пришла на не очень интересный фильм, который всё же придётся досмотреть. От неё за версту шло то редкое спокойствие человека, которому совершенно нечего никому доказывать. — Так. — Кораблёв встал у доски, пристукнул маркером. — Кто не знает: Инна с сегодняшнего дня с нами по этому делу в качестве консультирующего...Профайлера. Прошу любить, жаловать и не хамить. — Можно не любить, — сказала она, не отрываясь от кофе. — Достаточно не мешать. Где-то хмыкнул Гриша. Мерзляков в углу переглянулся со своими. Я поймал себя на том, что чуть улыбнулся в кулак и заставил лицо вернуться обратно. — Идём по фактам, — продолжил Кораблёв. — Два эпизода. Почерк один, работаем как по серии, это уже не обсуждается. Эксперт, токсикология — коротко, для тех, кто проспал. Эксперт поправил очки. — Причина обеих смертей - асфиксия. Следов насильственной смерти не имеется. На двух трупах найдены следы от инъекции, результаты экспертизы установили, что использовался мышечный релаксант. Из тех, что используется в основном в анестезии. Расслабляет всё, включая дыхание. Тихо, без борьбы. Важно одно: такое не достанешь в аптеке и тем более на рынке. Строгий учёт. Операционные, реанимация, клиники. Каждая ампула этого препарата идет обычно под подпись. — То есть человек при медицине, — сказал я. — Или вплотную к ней. У кого к этому доступ по работе. И кого не хватятся, если ампулой станет меньше. — Вот, — кивнул Кораблёв. — Дальше — окружение. Гриша. — Опросы по обеим, — Гриша зашуршал листами. — И там и там всплывает один и тот же типаж. Приходящий специалист. Массаж, реабилитация, тянул девочкам спины. И он же снимал и говорил, что использует это для анализа движения, чтоб травмы предупреждать. По камере, мол, видно зажимы. Работал за наличные, по рекомендации, без договора. — Он поднял глаза, и видно было, что ему самому не по себе. — И вот тут весело. Имя у всех разное. Кто говорит — Андрей, кто Антон, кто вообще не помнит. Девочки звали его как-то по-своему, ласково. И ни одной фотографии. Человек, который всех снимал, сам нигде не снят. Ни на фото, ни в сторис, ни на дворовых камерах, мы просмотрели те, что у училища и во дворах. Никого подозрительного, свидетелей так же не имеется. Будто его нет. — Потому что он всегда за камерой, — сказал я. — Снимающего не видно. И добавил то, что нашёл ночью. Ради чего, собственно, и не спал. — Я разобрал файл с музыкой со второй сцены. Думал, он просто включил ей трек. Но это не официальная запись. Это репетиция. Кто-то снял, как она репетирует, живой звук зала, счёт, шорох и обрезал запись. Он не дал ей чужую музыку. Он вернул ей её саму. — Я обвёл взглядом притихшую комнату. — Значит, он их снимает. Постоянно. По всей логике, скорее всего... У него есть архив. Повисла нехорошая тишина, в которой все одновременно подумали об одном и том же и никто не захотел сказать вслух. И тогда Мерзляков, развалившись в углу, повернулся к Инне. Лениво, с той снисходительной полуулыбкой, которую я в нём не любил. — Ну а вы что скажете, Инна Владимировна? Кто он? Опишите нам красавчика. Возраст, рост, мамка не долюбила? В переговорке стало совсем тихо. Все ждали, как она проглотит. Она не торопясь допила кофе. Смяла стаканчик. И только потом подняла на него глаза. Спокойно, без раздражения, как смотрят на не очень умную собаку. — Я могу прямо сейчас выдать вам красивый портрет, — сказала она ровно. — Одинокий мужчина тридцати-сорока лет, проблемы с матерью и прочая дребедень из методички. Вы кивнёте, запишете и мы будем месяц ловить пол-Москвы. Так не работает. — Она положила ладонь на лежащие перед ней снимки, не глядя на них. — Портрет не достают из шляпы за пять минут под аплодисменты. Его собирают. Из того, что он делает, а не из того, чего нам хочется. Дайте мне пожить с материалами. Тогда я скажу что-то, что сузит вам круг, а не что-то, что красиво звучит. — Пауза. — А пока могу сказать одно, бесплатно. Он их не ненавидит. Она встала, перекинула куртку через локоть, подхватила шлем. — Это не злость, товарищи. Это любовь. И это гораздо хуже. И вышла, оставив в переговорке тишину, в которой Мерзляков впервые за долгое время не нашёлся с ответом. Кораблёв крякнул в кулак, пряча что-то похожее на довольный смешок. — Так... В целом, планёрка закончена, продолжаем прорабатывать версии. Гриша, подними видеозаписи с камер еще раз, что-то должно быть. Александр, ты по архиву и по поставкам препарата, посмотри, может получится что-то нарыть. Всё, свободны.

***

Я нагнал Инну у кофейного автомата. Специально, но я бы себе в этом не признался. Она стояла, привалившись плечом к стене и ждала, пока машина дотечёт ей вторую порцию чёрного. Шлем висел у неё на сгибе локтя. — Сильно вы его, — сказал я, кивнув в сторону переговорки, где остался Мерзляков. — Он теперь до пенсии будет вас бояться. — Да пусть боится, мне не жалко, — сказала она, не оборачиваясь. — Меня другое бесит: что они и впрямь ждут от меня фокусов. Будто я гадалка с дипломом. — Автомат пискнул, она забрала стакан. — Это вредит делу. Я не угадываю. Я смотрю долго и говорю мало. — Она наконец повернулась ко мне и в её тёмных глазах было то самое спокойное любопытство, которое я помнил по её кабинету. — Вы, кстати, тоже так умеете. Я заметила ещё тогда. Смотреть долго и говорить мало. — Профессиональная деформация. — Или защита. — Она отпила кофе. Обжигающий, судя по тому, как она прищурилась и ей это, кажется, понравилось. — Как спите? — А вот это, — сказал я, — нечестный приём. Мы вне кабинета. — Я всегда в кабинете, — сказала она. — Это тоже деформация. — И вдруг, без перехода, кивнула на мою руку. На фенечку, выглядывавшую из-под рукава: — Не сняли. — Не снимается. — Хороший узел, — сказала она серьёзно, будто это что-то значило. И я так и не понял, что именно. Допила залпом, бросила стакан в урну, поправила на локте шлем. — Займитесь делом, следователь. И поспите хоть раз. У вас лицо человека, который держит весь свод на одном плече. Это иногда плохо заканчивается. Она ушла к лестнице лёгкой, ровной походкой, с этим дурацким крутым шлемом на локте. А я остался стоять у автомата с ощущением, что меня снова, мимоходом, в три фразы, прочитали насквозь. И, что хуже, сейчас мне это не казалось неприятным. День, как всегда, проглотил себя сам. Запросы в клиники, списки, поставки, переписка с бюро, экраны до рези. К шести за окном погода так и не решила, должен пойти дождь или нет. И серость загустела в ранние сумерки. Я выключал монитор, уже примеряясь к мысли о пустой квартире и о трёх часах сна, которые меня там ждут, когда телефон завибрировал. На экране высветилась Лизино лицо, показывающее язык. — Так, слушай сюда, — выпалила она вместо «привет». — Домой не едешь. Даже не думай. — Лиз, я труп, я хочу… — Труп ты будешь завтра. Сегодня ты едешь по адресу, я скинула. И не ной. — Голос у неё был шальной, на фоне что-то ревело. — Мы тебя уже два часа ждём. Всё, отбой, не зли меня, я голодная и злая, а это сочетание для тебя смертельное. И сбросила. Через секунду пришёл адрес — окраина, промзона. Я посмотрел на него, на тёмное окно, за которым висел недодождь, на свои руки, уставшие держать весь свод на одном плече. И поехал. Город тёк мимо в ранних огнях, мокрый, красно-жёлтый, отражённый в асфальте. Я вёл «мерседес» через половину Москвы и чем дальше отъезжал от управления, тем легче дышалось. Будто я разматывал нить обратно к выходу. К началу лета. К живым. Точкой сбора оказался длинным жестяным ангаром, из которого ещё с парковки бил приглушённый рёв и тяжёлый, в пол, бас музыки. Картинг. Внутри пахло жжёной резиной, бензином и разогретым металлом. Под потолком метался свет, отражаясь от рифлёных стен, а из колонок на всю катушку грохотало что-то быстрое и наглое, под что само просилось тело. Их я увидел сразу — пёструю шумную стаю у бортика. Горе в кислотно-зелёном топе и расстёгнутом наполовину комбинезоне, рукава которого она завязала на поясе. Она размахивала руками и что-то доказывала. Тася в комбинезоне на два размера больше, с закатанными в гармошку рукавами, висела на её плече. Женя, собранная, в чёрном, проверяла шлемы. Алёна стояла рядом с ней, чуть ближе, чем стоят просто так и поправляла ей съехавший с плеча ремень комбинезона. Женя на секунду перехватила её руку, задержала и они обе сделали вид, что ничего не произошло. Хотя обе всё поняли. И я заодно. У дальнего бортика, в простом сером, с собранными в небрежный хвост волосами, стояла Саша. И когда я вошёл, она обернулась первой, будто почувствовала и махнула мне рукой. От этой её спокойной улыбки через весь шумный ангар у меня привычно потеплело под рёбрами. — Наконец-то! — заорала Лиза, перекрикивая музыку и вскинула руки. — Народ, труп воскрес! Так, Ксил, лезь в робу, ты гоняешь с нами и это не обсуждается. Даже не начинай. Мне сунули комбинезон, пахнущий чужим адреналином и шлем, в которые влез я достаточно быстро. Тася оглядела меня и торжественно объявила: — А тебе идётю — И тут же, ткнув меня локтем под рёбра, понизила голос до заговорщицкого: — Слушай. Нас с тобой тут двое нормальных осталось, ты в курсе? Смотри. — Она кивнула на Женю с Алёной, потом на Лизу с Сашей. — Две пары. Всё, элевейт официально — это два дуэта и мы с тобой, отдел одиноких сердец. — Держись, — сказал я серьёзно. — Нас мало, но мы должны держаться. — Как хорошо, что ты меня понимаешь, — вздохнула она и прижалась к моему плечу и не выдержав, рассмеялась. Музыка сменилась на что-то ещё более наглое с тугим битом и Горе, не дойдя до карта, вдруг повела плечами, поймала ритм. И пошла. Просто так, у бортика, между делом, как дышат. За ней подхватила Тася, потом Алёна, и вот уже три девчонки танцевали посреди бензинового ангара, под рёв чужих моторов, легко, точно, по привычке тела, которое не умеет иначе. И это было до того красиво, что я на секунду забыл, что устал. Женя смотрела на Алёну поверх шлема, который держала в руках и не прятала того, что было у неё на лице. Саша поймала мой взгляд через весь зал, чуть качнула головой в их сторону — мол, видишь? И улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Музыка, резина, движение, свет по стенам. Живые. Все живые. Восемь кругов чистого, оглушительного счастья. В шлеме мир сужался до визора, до рёва за спиной, до руля, бьющего в ладони на каждом стыке. На поворотах вжимало в бок, резина визжала, пахло уже догорающим сцеплением. И куда-то делась вся усталость, весь свод, который я держал на плече. Остался только следующий поворот, и ещё один, и красный карт Саши впереди, который я доставал метр за метром. Горе набирала обороты. От трепливой заразы у бортика не осталось ничего — на трассе оказался хищник. Она шла первой и резала всех без капли совести: не как гонщик, а как человек, нашедший лазейку в чужой системе и решивший держаться её до конца света. Тася визжала на каждом вираже от ужаса и восторга. Тихая Алёна оказалась за рулём сущим дьяволом и на предпоследнем круге обошла Женю так нагло, что та чуть не вписалась в борт. А Горе на финишной прямой подрезала Мироненко и вылетела первой, вскинув обе руки, бросив руль, под общий ор. Мы выползали из картов мокрые, красные, выжатые. Саша стащила шлем: волосы прилипли ко лбу, щёки горели и она хохотала, тыча пальцем в Горе: — Ты подрезала меня! Меня! Это предательство! — Это стратегия. — Лиза взгромоздилась на бортик и оглядела нас сверху вниз, потных и побеждённых, с царственным презрением чемпиона. — Гляньте на себя. Весь в поту и хуй во рту. Вот что значит связаться с профессионалом. — Лиза! — простонала Тася, складываясь от смеха пополам. — Что? Чистая правда. — Она спрыгнула, хлопнула меня по плечу. — Ты третий, кстати. Позорище. Я думала, мужики ездить умеют. — Я на нормальных тачках умею. А это табуретка с моторчиком. — У каждого додика своя методика, — отмахнулась она и кивнула на Алёну. — Вон, тихоня наша, воды не замутит, а села за руль и чуть Женю в отбойник не убрала. В тихом омуте. Алёна порозовела и спряталась за Женю и та, не оборачиваясь, накрыла её ладонью где-то у локтя. И это вышло так привычно, так по-домашнему, что у меня опять что-то дрогнуло в груди. — Всё, — объявила Горе, стаскивая комбинезон до пояса. — Чемпионка проголодалась. Я хочу жрать. Ксил, ты угощаешь. Ты у нас при должности и без личной жизни, деньги девать некуда. — Логика железная, — сказал я. — А то. Кормиться поехали в шумный грузинский ресторан с длинными деревянными столами, запахом хмели-сунели и хачапури размером с колесо. Я угощал. Отмахнулся от их вялых протестов, потому что за этот вечер, за эту усталость в ногах и этот гул в ушах, за то, что я полтора часа ни разу не подумал о мёртвых девочках, я готов был заплатить намного больше, чем счёт. Стол шумел. Тащили общее на всех, ломали хлеб, передавали по кругу, перебивали друг друга. Горе с Сашей сидели рядом, и Лиза, не глядя, таскала с Сашиной тарелки. Мироненко так же, не глядя, отодвигала от неё свой бокал. И весь этот танец двух людей, сросшихся за годы, шёл сам собой, без слов. Напротив Женя что-то тихо говорила Алёне на ухо и та смеялась, прикрыв рот ладонью. Где-то между вторым хачапури и третьим тостом Женя вдруг повернулась ко мне: — Слушай, а ты чего у меня Славкину фамилию спрашивал? Он что-то натворил? Стол приутих, повернулся ко мне. Я отложил вилку. — Ничего не натворил, — сказал я спокойно. — Появился новый человек рядом с вами, я и проверил. На всякий случай. — Я пожал плечами. — Чистый он, не волнуйтесь. Хороший парень. Просто… — Я помолчал, выбирая, сколько правды можно положить на этот тёплый стол, чтобы не разбить вечер. — У нас сейчас дело. Нехорошее. По нашему профилю иногда приходится проверять всех, кто крутится рядом с теми, кто мне дорог. Издержки. Не берите в голову. — Дело про что? — тихо спросила Тася. И я мог бы рассказать. Они бы выслушали, они бы испугались, они бы сомкнулись вокруг меня, как смыкаются всегда. Но я посмотрел на этот стол — на хачапури, на красные от картинга щёки. На Лизу, ворующую с Сашиной тарелки, на Женю с Алёной, и понял, что не хочу. Не сегодня. Сегодня им не нужно знать про мёртвых девочек. Сегодня они живые, и я хочу, чтобы они такими и оставались хотя бы до утра. — Скучное, — сказал я и улыбнулся. — Ничего сверхъестественного. — И не дав никому уцепиться, повернул сам: — Лучше скажите мне про выпускной. Тась. Платье выбрала? Мне, честно говоря, понравились все... Тася вспыхнула, как лампочка и понеслось: про платье, про то, что туфли жмут и весь стол подхватил. Тема ушла, мягко, как уходит вода в песок и никто даже не заметил, что я её увёл. — А я тебе говорила брать то, синее, — встряла Горе. — Нет, она взяла розовое. Ну хуёвой пизде хуёво везде, выбирай теперь между мозолью и красотой. — Лиза! — хором. — Что? Народная мудрость. — Она невозмутимо отпила вина. — Это мой культурный код, вы как будто не знали... — Оно и видно, — сказала Саша, но улыбалась. И под столом, я видел, переплела с Лизой пальцы. Мы просидели долго. Свечи на столе оплыли, графин опустел и наполнился снова, за окном окончательно стемнело и зажглись фонари. И в какой-то момент я поймал себя на простой, оглушающей мысли: мне хорошо. Просто хорошо. Без оговорок, без второго дна, без холодка под рёбрами. Я сидел за шумным столом со своими людьми, и мне было хорошо. Я стал забывать, каково это. Расходились мы уже за полночь. На улицу, в тёплую ночь начала лета, пахнущую остывшим асфальтом и чьим-то табаком. Тасе утром нужно было готовить презентацию — её посадили в такси первой. Она махала нам через стекло, пока машина не свернула. Женя с Алёной решили пройтись. «Вечер хороший, мы пешком» и ушли в тёплую темноту вдвоём, не торопясь, плечом к плечу. Женя на ходу сунула руки в карманы, а Алёна свою ладонь ей под локоть, и так они и растворились в свете фонарей. А мы поехали ко мне — я, Саша и Горе. Потому что им было лень тащиться через весь город, а у меня была та самая девочкина комната и, теперь, даже еда в холодильнике. «Мерседес» вёз нас через ночную пустую Москву, Горе на заднем сиденье негромко мурлыкала под радио, Саша рядом со мной смотрела в окно на проплывающие огни. В салоне было тепло, тесно и сонно-хорошо. Дома мы, не сговариваясь, осели на кухне. Никто не хотел спать. Я поставил чайник, Лиза реквизировала мой единственный плед и закуталась в него на табурете, как сыч. Саша села на подоконник, поджав ноги и обхватила кружку ладонями. И мы просто сидели и трепались. Ни о деле. Ни о том, что я странный и не сплю. Просто — обо всём и ни о чём, как трепятся на кухне в третьем часу ночи, когда день был долгим и хорошим и не хочется его отпускать. Горе рассказывала, как на самом первом их концерте, лет шесть назад, Саша так перенервничала, что забыла половину номера. И просто придумала всё на ходу, прямо на сцене, так чисто, что никто, кроме своих, ничего не заметил; Горе говорит, что именно тогда и пропала. Я рассказал, как в универе мы взломали табло на факультете и пустили туда бегущую строку с непристойностью и нас вычислили за полчаса, потому что один гений, то есть я, забыл стереть свои следы. Горе хохотала так, что чуть не свалилась с табурета вместе с пледом. — То есть ты, великий следователь, спалился на собственном взломе? — Мне было девятнадцать. И я был влюблён, мне было не до следов. — В кого? — мгновенно среагировала Лиза, высунув нос из пледа. — Не твоё дело. — Ну не жмись. Кто она была-то? Я всё равно не отстану. — Ей было девятнадцать, как и мне, Лиз, это другая история. — Ну какой ты... зараза, — протянула она и тут же зевнула во весь рот. Сползла с табурета и поплелась в комнату. — Всё, я спать, чемпионам нужен сон. Не сидите долго, голубки. И, Ксил. — Она обернулась в дверях и на секунду за вечной её ехидцей мелькнуло то, тёплое. — Хороший был день. Спасибо, что не сдох в своей берлоге и поехал. — Спасибо, что не дала сдохнуть, — сказал я. — Это моя работа, — сказала она и ушла, волоча плед. Мы с Сашей остались вдвоём на тёмной кухне, в свете одной лампы над плитой. За окном спал город, гудел свою ровную ноту и в этой ноте сегодня не было ничего тревожного. Саша сидела на подоконнике с остывшим так и не тронутым чаем, смотрела во двор. А я смотрел на неё и нам обоим было хорошо молчать. — Хороший был день, — сказала она наконец, тихо, не оборачиваясь. — Хороший, — согласился я. — Тебе надо почаще так. — Она повернула голову и в свете лампы её глаза были тёплыми и спокойными. — А то ты, по-моему, разучился адекватно жить. — Постараюсь. — Не постарайся. Сделай. — Она спрыгнула с подоконника, поставила кружку на стол и проходя мимо, на секунду тронула меня за плечо. — Я тоже пойду и тебе советую. Спокойной ночи. — Спокойной. Она ушла в темноту коридора, а я ещё немного посидел один на кухне, в тёплом круге света. Слушая, как затихает за стеной мой дом. Потом выключил лампу, прошёл к матрасу мимо девочкиной комнаты, из-за двери которой уже доносилось ровное сонное дыхание. И лёг, не разворачивая экран, не проверяя дважды замок. День был хороший. Просто хороший. И этого, оказывается, бывает достаточно.