i know you're dying to meet me

«позволь показать,

как я горжусь тем,

что принадлежу тебе»

Это невыносимо. И это продолжается третий час. Настоящая пытка в какой-нибудь камере ничто по сравнению с тем, что с ним прямо сейчас делает Аластор. А ведь клялся и в горе, и в радости… хотя какая с ним, блять, радость. Вокс снова опускает глаза в голограммы на столе, нервно мнёт ручку в когтях и, не выдержав давления, вновь бросает взгляд в другой угол кабинета, где стоит роскошная кровать. Демон на ней не менее красив, лежит на горе подушек, как настоящая принцесса, и читает заинтересованно старую книгу, которую вообще не понятно откуда припер. В Вокстехе такого хлама нет, все уже давно пользуются планшетами, это только Аластор наводит нагло смуту, когда возвращается из чёртового отеля домой. Нет, так работать нельзя. Так и жить вообще-то тяжело, и Аластор, маленькая, наглая сука, об этом прекрасно знает. Да, Вокс провинился, оступился один ебучий раз в своём посмертии, — не один, конечно, а раз так миллиард? — но за что ему такое наказание? Он же не убил никого в этом ебучем отеле, даже пальцем не тронул! Что с того, что он выпустил в прайм-тайм не самый лучший выпуск и засрал их с ног до головы? В первый раз, что ли? Аластор мог бы и привыкнуть! Но кем был бы Аластор, если бы спустил всё это Воксу? Конечно, как такое можно позволить! С рук всё сходит только Хаску, Нифтти и этой ебучей Морнингстар, от которой у Вокса начинается приступ эпилепсии каждый раз, как он её видит. А как же спустить такую ма-а-аленькую оплошность дорогому мужу? Хер там! — Ты слишком громко думаешь, Вокс, — не отрываясь от книги, сообщает ему деловито сигма, и Вокс недовольно утыкается обратно в голограммы. — Будь душкой, сиди и работай, как прилежный пёсик. Да, вот так оно и происходит: для всех других Вокс второй по силе грешник, миллиардер, топ-один в любых рейтингах, а для любимого мужа он местная нелепость. Это даже в голове звучит абсурдно, а кому сказать, так вообще не поверят. Вокс и сам не верил, а потом пожил с этим оленем семьдесят лет бок о бок и осознал, что может быть даже хуже. Какое же гадство! Лежит на их кровати голый и смеет дразнить. Смеет внаглую перевернуться на спину и, согнув ноги в коленях, легонько их расставить. Вокс готов слюной изойти, когти корябают с противным скрежетом металл стола, оставляя глубокие борозды. У него сейчас инсульт случится, если он не прикоснется к мягкой шерстке… Он просто впадёт в бешенство, если не помассирует любимые копыта. Они ведь точно затекли, конечно, сигма же постоянно на ногах, едва присесть успевает с этим цирком уродцев, срочно надо размять… С этими мыслями Вокс резво отодвигает стул. — Сел, — холодно приказывает Аластор, даже не отрываясь от книги. И Вокс послушно падает обратно на мягкую сидушку. Слышится обиженный скулёж, и уши Аластора довольно дёргаются. Ах, нет лучше мелодии, чем эти страдания. — Как ты можешь быть таким бессердечными?! — скулит Вокс в стол, ударяя пару раз сжатым кулаком по гладкой поверхности. Сигма поднимает взгляд поверх книги, довольный тем, что вновь довёл кого-то до белого калена. — Я твой альфа! Аластор хмыкает. — Да, вот уж недоразумение. У Вокса дёргается всё лицо на экране. Маленькая дрянь. Пользуется ведь своим положением, тем, что Вокс ему ничего не сделает! И ему это нравится, по одним только оленьим ушам видно, в каком он экстазе от происходящего! Вокс рычит: — Недоразумение? Ты спишь с этим недоразумением! — довольно припечатывает он сигму, но тому словно всё равно. Ухо вновь дёргается, но быстро и нервно. — Я тебе всё припомню, клянусь! Вместо того, чтобы бросать все свои дела и нестись к тебе, я сначала доделаю то, что начал! Посмотрим, как тогда запоет великий радио-демон, ха! Аластор откладывает раскрытую книгу на грудь и выгибает бровь. Он правда сказал это? Вокс? Угрожает отсутствием секса и верит в это? Святой боже, если ты там всё-таки где-то есть, снизойди до этого грешника и озари ему путь правды. — Дорогой, — лениво тянет сигма, укладывая когтистую руку на свой пушистый живот, мягко и легонько почёсывая. Вокс сглатывает, — ты почти плачешь, потому что не можешь облизнуть меня между ног. О какой течке и «не прибегу» ты сейчас говоришь? И это как хорошо спланированный выстрел промеж глаз какой-нибудь крупной, рогатой дичи. Попадает прямо в цель. Вокс сразу заливается голубым, идёт помехами, сглатывая, потому что знает, что Аластор прав, как никогда: вся эта незамысловатая истерика и попытки забраться к мужу на кровать, только потому что сигма на него разозлился и запретил трогать. И самое противное, из-за чего так трясёт альфу, — он не может ничего сказать. Это не в его природе, это даже не по иерархии, по которой Вокс, как думал, будет жить всю жизнь. Это... из ряда вон выходящее. Альфа послушно утыкается обратно в голограммы, на которых в режиме реального времени отслеживаются рейтинги в виде столбцов и схем; появляются сообщения в общем чате; кто-то что-то присылает на почту с пометкой "ПИЗДЕЦ ГОРИТ", но Вокс её смахивает, как назойливую муху, в папку "займусь позже, то есть, никогда". Сейчас не до этого. Голова кипит, трещит противная статика между антенн, вновь накидывая мерзкие мысли, и Вокс снова разворачивается к мужу, подпирая голову рукой. Аластор на него не смотрит, листает старенькие страницы какого-то человеческого романа, который откопал в королевской библиотеке. У него там почти карт-бланш на любые комнаты, ходит туда, как к себе домой. Говорит, что помогает, и Вокс, как прилежный супруг, хочет в это верить, но внутри... — Почему ты снова задержался в этом еб... отеле и игнорировал меня два дня? — уши Аластора моментально изгибаются, чтобы не пропустить ни единого колебания, доносящегося от теле-демона. Книга мягко ползёт вниз, открывая Воксу два рубиновых глаза. — У нас же был... уговор. Что четыре дня в неделю ты со мной. Альфа звучит, как обиженный ребёнок, которому не перепало печенья после противных овощей на ужин, хотя мама обещала, а теперь говорит, что забыла о таком. Ну конечно. Лафлёр с любопытством оленёнка, впервые в жизни увидевшего бабочку, наклоняет голову, внимательно смотря на Вокса, ища хоть что-то, что помогло бы ему понять медиа-оверлорда чуть получше, но... всё тщетно. По экрану его плывет россыпь статических линий, иногда сверкая, и выглядит он в целом... грустно. — Что это в твоём голосе, мой дорогой? — интересуется Аластор, щурясь. Уиттман сразу отводит свой монитор. — Печаль? Ревность? — между антенн сразу же сверкает нервная молния, и сигма улыбается чутоку шире: попал. — Ну-ну, Винни... к кому ты уже успел меня заревновать в, как ты говоришь, этом "помойном цирке"? Неужто мой дорогой Хаскер, — Вокс на грани инсульта от этих слов, но держится, и Лафлёр это прекрасно знает, — снова доводит тебя, как наглая кошка бездомную собаку? Поделись со мной. Он издевается отчасти, и Винсент ему это позволяет. Любовь... зла, хотя у альфы есть куча других эпитетов для этого бредового чувства. Она жестока, слепа, тупа и, конечно, жалка настолько, что Вокс никогда бы не променял это на что-то другое. Аластор урчит что-то, шелестит коготками по кровати, откладывая книгу, и Уиттман снова поворачивает к нему голову, жалобно сведя брови. Проиграл. — Мне не нравится, что там этот... Аластор, ты всё знаешь! — злится Вокс, давит по голографическим клавишам, отправляя в чат какую-то несуразицу. Видит моментальный ответ от Вел с "попустись, придурок" и рычит ещё сильнее. — А сейчас, блять, просто давишь мне на нервы, потому что ты чёртов садист! Нравится доводить меня?! — Очень. — Ну и прекрасно! — в глазу альфы появляется бордово-чёрная спираль, но на Аластора она никогда не действовала в должной мощности, и Вокс почти сразу тушуется, но не успокаивается. — Меня бесит, что ты ошиваешься в этом клоповнике, потому что теперь там на постоянке живёт папаша твоей принцессы, а он!.. Злость уходит так же быстро, как и пришла. Вокс не знает, что говорить: они в аду, и как будто все слова о любви тут ощущаются, как несмешной анекдот. Такие суют на последнюю страницу газеты, просто чтобы заполнить пробел какой-нибудь нелепицей. И Уиттман это прекрасно знает, как и то, что такому... демону, как Аластор, эти признания не нужны. Он любит не за, а вопреки всему. Вокс сглатывает и снова отводит взгляд, ощущая, как едва ощутимый стыд поднимается с низа живота до горла: он снова приревновал. Снова не сдержался, поступил по-свински, потому что Аластор не отвечал ему. И вместо того, чтобы прийти лично во всём разобраться, он постучал когтями по клавишам и запустил один из гадких черновиков в эфир вместо ежедневных новостей. И всё потому, что чёртов Люцифер, живущий теперь в отеле на постоянной основе, присматривающий за Чарли, энигма, — тот, кто подходит такой особи, как Аластор, на все сто, а то и двести процентов. А Вокс всего лишь... всего лишь... — Альфа, — доносится с постели рокочущее, на грани животного урчания, и Вокс чувствует, как холодок поднимается вдоль его позвонка прямо к проводам в голове. Он сглатывает и косится на постель. — Ты приревновал меня... к отцу Чарли?.. И только от одних этих слов уже плохо. Но не от боли, а оттого, что Аластор больше не чувствует стыда за свои действия и разводит ноги сильнее, мягко царапая низ живота острыми, рубиновыми когтями. Красивое кольцо на левой руке мягко переливается в свете, и Вокса ведёт: этот сигма его. — А-аластор... — Приревновал меня к чёртовому идиоту, от которого меня тошнит, — не спрашивает, а констатирует гадкий факт радио-демон, и Винсент молчит, потому что больше сказать ему нечего. — Даже не к Хаску, что было бы логичнее, а к... Как ты смеешь даже думать об этом, Вокс? — рычит Лафлёр, и теле-демон теперь ощущает себе букашкой, перед которым стоит человек с мухобойкой, а бежать некуда. Вот блять. — Он чёртов энигма, Аластор! — пытается оправдываться Уиттман, но выходит плохо: после этих слов глаза у Лафлёра загораются ещё сильнее. Стрелки радиоприёмника загораются в зелёном свечении, но Вокса как будто больше не остановить. — Ты сигма, а я... — он давится своими словами. Горло режет, оно сухое, как пустыня, и в моменте Вокс осознаёт, что выглядит, как грязный щенок, просящий жалости и ласки. Аластор выгибает бровь. — А ты мой альфа, — рычит он гортанно, острые зубы стукаются друг об друга, грозя оторвать кусок послаще. — И если я выбрал тебя семьдесят лет назад, когда ты заикался и нервничал, как дворовый кобель на выставке, в том баре, значит, это не обсуждается. Вокс молчит, но чувствует, как горит его монитор голубоватым свечением от стыда и жажды. Ни один заблудший в пустыне никогда и ни за что не поймёт то желание, которое Вокс испытывает сейчас, смотря на супруга. Это... что-то выше, что-то на грани. Если бы Вокс мог, он бы одичал. Это как закон природы: что прикажете ему делать, когда сигма, стоящий в цепи иерархии на втором месте, говорит, что ему плевать на своё истинное предназначение? Энигма для него идеальный вариант, как ни крути. Альфа для такой особи... просто развлечение. Вряд ли Аластор скучает все эти семьдесят лет. Красные коготки мягко ныряют между широко раздвинутых бёдер, и у Вокса коротит экран от осознания, что наказание продолжается. — Нет... — шепчет он, резко поднимаясь на ноги, что даже стул падает. Аластор небрежно фыркает от такого и мягко поглаживает скрытое тёплым мехом естество. — Нет, Аластор, не смей... Я провинился, да, но я не... даже я не заслужил такого, чтобы... — лампы мигают. — Дьявол, как давно ты настолько мокрый... Мягкие оленьи уши довольно прижимаются к прядкам на голове, покачиваясь у самых тёмных кисточек, когда сигма склоняет голову к своему плечу, продолжая мягко поглаживать себя сквозь влажные завитки. Не раздвигая складки, не дразня себя пальцами, нет, но Воксу и этого хватает, чтобы уверовать в кого-то сверху. Это же... райские врата, не меньше. Аластор водит неспешно ладонью вверх-вниз, раззадоривая себя сильнее. Ему надо постараться, чтобы Винсент увидел хоть что-то интимное за слоем мягкой шёрстки, но... попозже. — Хочешь посмотреть? — мурлычет он, и Вокс кивает, как глупый болванчик, делая несколько торопливых шагов к кровати, прежде чем Аластор останавливает его одним только взглядом. Альфа сглатывает. — Куда ты так спешишь? На колени, — кивает он, — и ползи. Моё прощение ещё надо заслужить. Это даже звучит жалко, — чтобы Вокс, второй по силе грешник, великий оверлорд, жалко пресмыкался перед мужем на коленях. Но он не думает ни секунды, прежде чем опуститься на четвереньки и почти сразу же оказаться у подножия кровати. Это как молиться у иконы — никто не заставляет, но ты умрёшь, если прямо сейчас этого не сделаешь. Аластор прикрывает длинные ресницы и чуть разводит коготки в разные стороны, чтобы Вокс окончательно подавился своим вздохом. — Блять, да, да... — он тянет свои загребущие, как называет это Лафлёр, лапы к копытам, и Аластор сразу стукает его легонько по экрану, останавливая. — Ну что?.. — чуть не хнычет Вокс. — Что опять не так?.. Сигма мягко трёт свой клитор, и у Вокса, как у жаждущей собаки, почти вываливается язык на простынь. Как же, блять, ему надо упасть ещё ниже... он просто отчаянно нуждается в этом — упасть в грязь, а лучше между ног радио-демона лицом. — Я спросил, не хочешь ли ты посмотреть, — напоминает Аластор и толкается коготком внутрь, уверенный, что Винсент не пропустит ни секунды этого потрясающего шоу. — Про "потрогать" не было ни слова, дорогой. Инсульт, не меньше. Это прямая дорога для перерождения, тут и ангельского орудия не надо. Вокс чувствует, как у него всё падает вниз, кроме двух вещей. — Ты не можешь... — Я? — удивлённо тянет сигма, прежде чем на его лице снова расцветает острая улыбка. — Малыш, я же демон в аду. Это моя работа — издеваться. Коготки ныряют внутрь, раздвигая опухшие, мягкие складки, и Вокс завороженно смотрит на терпкую смазку, вытекающую из влагалища прямо на простынь. Скулёж сам по себе вырывается из его динамиков, и Аластор запрокидывает голову на подушку, посмеиваясь. Жалкая собака, которая не пила с самого утра, а теперь отчаянно желает лизнуть хотя бы из лужи. Вокс стонет, запускает руку в штаны, чтобы высвободить собственные истекающие члены, и сжимает их у основания, утыкаясь головой в кровать. Блядство, он почти довёл его до узлов одним только коротким представлением, а Винсент его ещё даже не трогал. И не знает, потрогает ли вообще. Как долго Аластор решил его наказывать? Насколько далеко хочет зайти?.. Сигма смеётся. — Ты слишком жаден, Винсент, — ухмыляется Аластор. — Я не разрешил тебе трогать себя, и ты, как голодная шавка, сразу потянулся к штанам, — он поглаживает круговыми движениями клитор, размазывая по нему сладкую влагу. Вокс прекрасно знает, какова та на вкус: выучил за столько десятков лет. — Сегодня ты завяжешься только в руку, понятно? — сверкает он глазами. Винсент жалобно стонет, но кивает. Между антенн искрят молнии, но Аластора это не устраивает. — Послушная собака подаёт голос, когда хозяин спрашивает. Что тут непонятного, Винсент? — В-всё... — издаёт он жалобное хныканье, поднимая экран, чтобы уткнуться взглядом прямо между ног своему мужу. — В-всё понятно... — Тогда повтори. — Блять, Аластор! — Я жду. Отчаянный всхлип разносится по всей спальне. Лафлёру интересно, записывает ли на внутренний носитель эту сцену Вокс, чтобы потом воспроизвести и приласкать себя, когда захочется. Или слишком стыдно для такого? Рука грубо двигается, сжимая члены до болезненных ощущений, лишь бы снять колющее возбуждение. Получается плохо, но ещё хуже становится от осознания, что Аластор не шутит и не спустит ему эту вольность с рук. Чёртов тиран. Вокс сглатывает слюну, глаза, подведённый чем-то мутным, едва различимым, всё равно смотрят на мужа с лаской и любовью. Винсент его, и он — Винсента. Всё правильно. — Я завяжусь только в руку, — хрипло шепчет он заплетающимся языком, переводит взгляд на раскрытое влагалище, в котором мягко играются мокрые когти, и становится ещё более жалким, чем был до этого. — П-потому что... блять, Аластор... потому что мой муж... — это уже походит на молитву. — Потому что я провинился перед мужем, и он... — Он? — О-он меня воспитывает... — облегчения эти слова не приносят: члены сильнее напрягаются в собственном кулаке, тяжелеют у основания узлы, едва сформировавшиеся. Вокс ловит себя на мысли, что никогда так сильно не хотел забраться на Аластора и выдрать его сразу двумя в одно, а потом осесть там на долгий час-полтора. — П-потому что я... ах, потому что я непослушная шавка... — всхлип тонет в треске помех: Уиттман почти на грани, и он знает, что это будет очень болезненно. На губах Аластора блестит довольный оскал. Он гладит себя по мокрым завиткам, раздвигая сильнее ноги, и тянется к голове Вокса, мягко задевая острым коготком напряжённую антенну. Того ведёт, он поднимает плывущий взгляд на руку Лафлёра и тянется чуточку ближе, чтобы сигма приласкал его, как послушного щенка. Он был хорошим, он заслужил. — Умница, — шепчет Аластор, вновь играясь с антенной. Изогнутая проволока искрит от перевозбуждения, да и сам альфа уже готов взорваться. — Давай, — он подхватывает себя под коленями, и Вокс деревенеет от осознания, что сейчас будет. — Можешь побаловать себя языком, дорогой. Но без рук. Как красная тряпка для быка, с исключением, что они не на родео сейчас, а в спальне. Но Вокс долго не думает, прежде чем кинуться вперёд, между мокрых, раздвинутых бёдер, вцепиться когтями в простынь, прорывая дорогую ткань, и слизать тёплую смазку. Аластор выгибается дугой в ту же секунду: для того, кто зависим от оральной ласки в исполнении теле-демона, Лафлёр слишком много болтает в такие моменты. Он царапает несдержанно кожу сквозь шерсть, сжимает из всех сил губы, лишь бы не всхлипнуть позорно, но Вокс чёртов мастер своего дела. Толстый, холодный язык мажет по половым губам, мягко щекочет искрой клитор, прежде чем Винсент загоняет его внутрь и с особой жадностью причмокивает. Аластор резко сжимается на нём, тянется вверх, чтобы уйти от неожиданных ощущений, но Уиттман двигается за ним по постели, не давая слезть. Нет уж, он послушный щенок, он просмакует свою награду полностью. Даже если её попытаются отнять. Копыта елозят по простыни, Аластор издаёт какое-то непонятное мяуканье, но Вокс сосредоточен больше на том, чтобы довести мужа до конца. Пушистый хвост, придавленный спиной, пытается сучить нетерпеливо по постели, как у зайца в брачный период, и Винсент сжимает с силой простынь под собой, чтобы не впиться когтями в эту трепещущую прелесть и не приласкать её пальцами. Животная часть Аластора слишком прекрасна, чтобы не уделить ей внимание; если он позволит, Вокс зацелует его очаровательные ушки после крышесносного оргазма. Язык двигается внутри с громким хлюпаньем, вылизывает бугристые стенки внутри, заглатывая смазку. Вокс прижимает клитор толстым основанием, которое не поместилось внутри, потирает его и поднимает глаза на изнывающее лицо радио-демона: зажмуренные глаза и широко раскрытый рот, больше не улыбающийся, уже не уверенный в собственном величии. Хотя это не так. Аластор для Вокса всегда выше, в каком бы состоянии он ни был. И то, что он, будучи сигмой, выбрал Уиттмана, когда тот только начинал свой путь... Эта мысль оседает в голове, и альфа больше не может держаться: обхватывает крепко Аластора за бёдра, впечатываясь экраном в его текущее влагалище. Лафлёр громко вскрикивает, снова дрожит, извиваясь, когда когтистая рука начинает грубо ласкать чувствительное основание хвоста. — В-вокс! — рычит Аластор, обхватывая экран копытами. — Я... Я!.. — Я люблю тебя, — выдают хрипло динамики. Сам Вокс занят: с набитым ртом говорить не очень-то культурно. — Так люблю, Аластор, просто невыносимо... Ты моё всё... Когти прорезают панель экрана, когда Лафлёр сгибается, обхватывая мужа за голову, и издаёт громкий, трещащий помехами стон, содрогаясь всем телом. Винсент обхватывает его под бёдра, успокаивает бешено сучащийся хвост и позволяет сигме кончить себе в рот. Терпкая струя заливает экран, но большую часть Уиттман успевает проглотить, как послушная собака. Вот, что называется удачной охотой, — когда и жертва, и охотник довольны. Аластор расслабляется, позволяет рухнуть копытам на постель и отпускает альфу из захвата, переводя дыхание. Мягкий, чуть искрящий поцелуй ласкает его икру, приглаживает шёрстку под коленом второй ноги. Лафлёр недовольно прячет лицо в подушку и не хочет смотреть: после сквирта Вокс сияет сильнее огней собственной башни. Хвост расслабленно прижимается к взмокшей пояснице, уши опускаются и прячутся в кудрях. Аластор фыркает. — Ты меня ослушался, — резюмирует он недовольно, но Винсенту словно всё равно. — Кому я сказал "без рук"? — Я не трогал тебя там руками, — показывает свои акульи зубы в улыбке Вокс и слизывает остатки смазки с экрана. Аластор закатывает глаза. — Всего лишь приласкал твой хвостик. Он так хотел. — Вся моя животная часть — предатель, и ты это знаешь. — Она искренняя ко мне, — урчит он, тянет ладонь к хвосту, но получает им же шлепок. — Детка... — Иди работай, Вокс, — переворачивается на бок Аластор, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. Винсент кидает взгляд на другую часть кровати, туда, где разобрано его гнездо с прошлой течки. Аластор так и не собрал новое. — А потом... — он кидает быстрый взгляд вниз, к его расстёгнутыми штанам. — Я подумаю над тем, чтобы порадовать тебя ещё раз. Между антеннами искрит молния, Вокс давит стон. Он будет самым послушным псом ради этого.