Да здравствует грëбанный дивный новый мир!

В кабинете слегка душно: его внимания не хватало даже на то, чтобы просто включить кондиционер. Голоса не умолкали, за одним всегда следовал другой и каждому приходилось из раза в раз отвечать практически одно и то же, ни на секунду не отходя от стола подключения. - Марин! Подключи двести вторую к базе. – донёсся до него в очередной раз из динамика голос одного из инженеров. Как говорится, ни привет, ни здрасьте. - Как я тебе её подключу, если на ней сидят уже двести третья и двести четвёртая? – раздражённо спрашивает он, добавляя: – База перегреется, если я тебя подключу. - Она не перегреется, а нагреется. – отвечают ему с той же чудесной интонацией и со сногсшибательной уверенностью. – Ничего страшного не будет. - Слушай, из нас двоих здесь эксперт – я. – голос неосознанно становится тише на полтона: усталость берёт своё. – И я не помню, чтобы кто-то уже успел переписать ТБ. - Марин, хорош уже! Нам срочно! – просят его уже помягче, понадеявшись на снижающийся уровень агрессии, но тот всё же непреклонен: - Я всё сказал. Если хочешь, то обращайся к начальнику отдела. – отвечает и прерывает связь, откидываясь на спинку кресла: сегодня оно какое-то подозрительно удобное. Марин чувствовал себя уставшим с самого начала дня, пусть и отчётливо помнил, что ещё утром был готов радостно заключить: «Ну наконец-то выспался». Завал на работе застал его внезапно, ибо никто не удосужился предупредить о том, что сегодня целых несколько отделов собираются тестировать очередные выдумки из инженерной части. Теперь каждый грёбанный час приходилось играть из себя строгого, надоедливого дядьку, который то и дело повторяет: - Не включу: перегрев! Весело! Прям до чёртиков! Хорошо быть экспертом, да? Особенно, когда все считают себя умнее других и тем более уж любых экспертов. Прям счастье, не нарадуешься! Хоть что-то вечно во все времена и во всех мирах. Однако, справедливости ради, и Марин был не прям уж чист на руку: как бы он ни отрицал, но перфекционизм был в нём выражен чуть ли не на все сто, а потому во многих моментах, где можно было слегка подвинуть рамки дозволенного и дать волю ребятам сделать чуть больше, он, не принимая возражений, отказывал, дотошно следуя условиям, прописанным в ТБ. Конечно, на него за это злились и каждый раз пытались переубедить, склонить на свою сторону, ссылаясь на бывшего главного по «стабпроцессам», но всё же как-никак строгость Марина была компании на руку гораздо больше, нежели даже его лёгкая халатность – стабилизация – не шутка, один раз упустишь – кранты двум соседним отделам без права на оправдания, – поэтому, пусть на него и злились, мнения он своего не менял и даже в моменты, когда остальные были в более приятном расположении духа, получал свою долю похвалы за филигранно проделанную работу. Да, три года упорного труда в компании EITL пролетели молниеносно, считай, одним днём, и теперь, на удивление его самого, за ним числится крепкий, как бетон, статус эксперта по стабилизационным процессам. Работа оказалась не пыльная, даже не сильно раздражающая, ещё и по-своему ценная. Он уже смог привыкнуть к тому, что временами его ненавидят, словно Сатану, а потом приходят на коленях умолять, чтобы им поставили лишний час во время обеда. Иногда Марин даже в шутку сравнивал себя с администратором компьютерного клуба: к ним обычно приползают с ровно такими же просьбами, чуть ли не слово в слово. Приятно было находить своеобразное веселье в этой ответственной работе: здесь были и по-своему приятные люди, работающие чуть ли не с основания компании, по-своему приятное начальство, временами отпускающее на абсолютно серьёзных собраниях совсем несерьёзные шутки, и в принципе вся компания не стремилась создать облик строгих дядь и тёть. Здесь царило в приемлемых границах какое-то уютное спокойствие, атмосфера практически полной честности, доверия. И в своё время это очень, очень поддержало моральное состояние на тот момент очень нестабильного Марина. Но с тех пор прошло уже достаточно много времени. Что же теперь? Ох, он успел сильно изменится. Успел многое поменять в своих взглядах и принципах, успел даже распробовать, что такое жить без мысли о том, что он может что-то потерять, из-за чего-то сильно расстроится, опустить руки. Мир учил его своим правилам, как терпеливый любящий отец, что было достаточно странно, если сравнить его обычную манеру: деформация – та ещё стерва, успевающая нагадить то тут, то там, из-за чего вполне логична догадка, что условного «завтра» может и не быть. Однако… всё шло куда мягче, чем ожидалось. Марин вскоре смог понять, почему местные временами странно косятся на «стабильных», смог разобраться в том, как вести себя с ними и как со «своими», а потом и вовсе – полюбил этот мир. Да, у него был какой-то своеобразный, даже чересчур выраженный, с нотками тропиков, вкус, но что-то в нём такое, необычайно привлекательное было, будто прямо в сердцевине старых понятий о реальности вырастали и цвели какие-то совсем новые, невероятно завораживающе своей самобытностью узоры иных моралей и иных представлений. Иногда, безусловно, они слегка настораживали, немножко пугали, но спустя время с ними удавалось свыкнуться, даже получить некоторое удовольствие от их существования. Глаза закрываются сами собой: впервые за этот сумасшедший день у него настолько долгий перерыв длинной в целых (вы не поверите!) пять минут. Пульс успокаивается, голова сама невольно тяжелеет. Устраивая поудобнее руки на груди и подопустив голову, Марин слышит свой тяжёлый вздох и уже окончательно поддаётся чарам приятной полудрёмы, на автомате переключая статус кабинета стабилизации на «недоступен» (обычно это используется для случаев, когда ответственный отходит куда-либо по собственным делам или наступает время обеда). Единственное, чего он теперь хотел, так это даже не уснуть, а просто расслабиться, дать мозгу понять, что сейчас его никто не дёрнет, не спросит, не потревожит и здесь, в своём кабинете, он имеет право чувствовать себя в полной, неоспоримой безопасности. Безопасности… Да. - Марин Николаевич, Надежда Алексеевна хочет видеть вас в своём кабинете. Пожалуйста, не задерживайтесь. – раздаётся в кабинете через динамики ровным тоном приятный мужской голос. Вот уж кому точно насрать на статус его кабинета, ведь камеры говорят свою правду. Как говорится, о личном пространстве здесь не слышали. Марин сквозь сон молча проклинает весь мир, узнавая в говорящем самого близкого секретаря начальницы. Опять его вызывают в кабинет и точно не с целью обсудить что-то действительно серьёзное: всё-таки, судя по статистике, если Надежде нужна информация о нём и его уровне выполнения задач, то всё сводилось к открытию пары приложений на экране вовсе без обязательного присутствия работника или его осведомлённости об этом. Однако, как бы сегодня не рассчитывала на него эта милая женщина, дать ей то, чего она так хочет, он совсем не сможет да и не захочет: всему виной усталость (ну и, может, ещё капельку вредность), которую ему, увы, не побороть. Даст бог, он не заснёт, когда она опять к нему полезет, иначе выйдет грубо. Но всё уж, пора вставать, мысли – прочь. Нельзя попросту терять время. Нехотя поднявшись и чуть не уронив на пол очки, Марин мельком смотрит на себя в зеркало, а затем, зевая, выходит в зал для основного потока (это второй этаж здания, где основную часть времени работают люди, имеющие обязанности связанные с тестировкой и её контролем). Там оказалось тихо: все кабинеты закрыты, не слышно даже разговоров, веяло холодом от где-то включённого кондиционера. До обеда оставалось всего-то несколько часов, но всё вокруг будто ещё не простилось с утром: время шло нехотя, солнце нерешительно касалось своими тёплыми лучами листиков растений, стоящих по всем углам, тишина ощущалась как-то сонно-разнежено, будто никто в это время ещё не приступил к работе. Есть в этом какая-то красота, ничего не скажешь. Лифт приехал быстро. Дождавшись открытия дверей, Марин вошёл, вновь взглянул на себя в зеркало и, порадовавшись тому, что выглядит он несильно уставшим, набрал уже запомнившеюся комбинацию из четырёх цифр, и завершил всё это обязательным нажатием на кнопку открытия дверей: без этого он бы просто не начал ехать. Двери закрылись, кабина плавно, практически неощутимо дёрнулась, а затем поехала вверх.                                                 *** Нервный стук пальцев по столу. Неприкрыто усталый вздох. Сегодня ей ничего не хотелось. Нет, не то, чтобы она прям уж не хотела никого видеть и вообще желала только одного: прогнать всех к чёртовой бабушке лишь бы её не трогали. Всё-таки это была просто усталость, просто последствия очередного не самого приятного собрания, однако доля правды в том была: сегодня ей опять рассказывали какую-то чушь, вымогали деньги на спонсирование, пытались заинтересовать очередной игрушкой для потребителей под мишурой из слова «инновационный», а она только изредка кивала, без возможности резко прервать весь этот идиотский цирк. И ладно бы, если она в этом действительно участвовала, комментировала происходящее, но нет же: в основном говорили именно спонсоры от её компании, выполняли свою законную работу, и только периодически обращались к ней по каким-то пустякам. Просто сидеть и слушать это было невыносимо, но она старательно делала серьёзный вид и уверяла в том, что чувствует себя нормально, пыталась доказать, что заинтересована. На это, как можно догадаться, сил ушло немерено, а потому она решила, что прибегнет к своему наилучшему плану и пригласит того, кто может скрасить её время, даже если просто посидит рядом и, быть может, выпьет пару стаканов крепкого: Марин Николаевич Мокану – лучший из выбранных ею, абсолютный эталон. Ещё ни разу он её не разочаровывал, ни разу не подводил, всегда был лучшим, и она открыто признавала его таланты: искренне хвалила его, подбадривала, начисляла ему премии чуточку чаще, чем другим (что в общем-то было не прям обязательно, ибо ко времени выдачи премии он действительно успевал сделать всё настолько хорошо, что гарантированно её заслуживал) – в общем, делала всё, чтобы показать своё откровенное небезразличие к его персоне. Однако её доброта и внимание – дело ясное, но, само собой, за эту щедрость приходится платить, а Надежда в этом плане была очень и очень строгой: Да, она спала с ним. Не каждый день, не каждую встречу, но спала. Без любви, без чувств – всё упиралось только в хороший секс, не более. И подобная практика не была для неё совсем уж новой, ведь, как только её дело набрало достаточные обороты и превратило её из женщины, заигравшейся в революцию, в чуть не лицо современного стремления к прогрессу, она начала активно пользоваться своими привилегиями и демонстрировать свою власть над теми, кто был в её подчинении: Ею были отобраны самые разные мужчины (не предмет для гордости, да, но как факт – сойдёт), она перепробовала самые разные техники взаимодействия с ними, строила самые сложные схемы, вела учёт, и всё лишь ради того, чтобы самой беспрепятственно купаться в удовольствии и не знать ни ревности, ни скандалов. И ей не было стыдно за себя, не было стыдно за слухи, которые распространялись за пределами её кабинета – она упивалась своими возможностями, уже заранее обдумав и предотвратив самые различные, исходящие из них, последствия. У неё была в руках целая компания и вместе с тем – вереница из понравившихся ей партнёров – чего ещё можно было желать такой самодостаточной, уверенной в себе женщине? Она была счастлива и полностью погружалась в эту сказку, не робея, пока все, кто так или иначе был с ней в постели, тихонько молчали в тряпочку, боясь и слова сказать насчёт неё. Конечно, им было дано добро разглашать историю их отношений с ней, но… почему-то никто этого не делал. И к тому же не хотел делать. Но почему? Да потому что никто из них и не думал, что, кроме него, у неё есть кто-то ещё, просто вписанный в расписание второй недели следующего месяца. И в эту же ловушку в своё время и попался сам Марин. И именно поэтому задержался в компании на долгие три года.                                                 *** Он выходит из лифта как-то нехотя: ни единой капли желания видится с ней не таится у него внутри. Одна лишь надежда греет ему душу: возможно, с таким настроением он надолго там не задержится. Уже привычно стучит в дверь: ждёт разрешения. Это была вовсе не обязательная процедура, но, как утверждала Надежда, ей нравилось, что её статус подтверждают даже мелочами. Над проёмом продолжает гореть красный огонёк: убеждает, что впускать никого не будут. Но эта махинация давно была ему известна: она включает его заранее, чтобы знать, кто подошёл к двери. Человек, незнающий тонкостей, просто развернётся и обратится позже, а вот такой, как он, просто продолжит ждать, зная, что его точно впустят. Еле слышный писк раздаётся откуда-то сбоку, отпирается магнитный замок. Дверь приоткрывается, и он входит: кабинет встречает его лёгкой прохладой на контрасте тёплых солнечных лучей. За окном уже виднеются силуэты небоскрёбов, небо белой полоской рассекает самолёт. Пышные чёрные волосы подстриженные под каре блестят на свету, обрамляют лицо. Она стоит около стола, ласково улыбается ему. Ярко розовые, с замутнёнными стёклами очки с мощной чёрной оправой закрывают большую часть её лица, не давая возможности посторонним просто так заглянуть в глаза. У неё острая улыбка, тонкие губы, местами бледная кожа, будто он пренебрегает походами на улицу. В этой женщине нет ни капли нежности, со стороны она выглядит дико, даже слегка отталкивающе, с явным намеком на истеричный характер. Однако Марин спокоен, как никогда: он успел привыкнуть к ней. Наденька была своеобразной, была женщиной с огоньком, но не таким, который мягко поигрывает с кожей в приступах страсти, а прям-таки опаляющим, забирающим в себя всё вокруг, что ему и принадлежит, и не принадлежит. К ней было не найти подхода – она сама искала его по отношению к другим. По-своему, грубовато, но умело, с опытом. Ей, а точнее её огню, сложно было отказать: её подарки, её жар принимать очень уж хотелось. Особенно первое время, когда ты во мгновение ока потерял всё, а она с такой лаской готова (якобы) положить к твоим ногам половину мира лишь за одно твоё присутствие. Заманчиво, не так ли? - Здравствуй, радость моя. – слышит он знакомый, пусть и не полюбившийся голос. – Как твои дела? - Привет, всё хорошо. – отвечает ей Марин, мягко улыбаясь. Благо, это ему даётся без особого труда. - Очень рада слышать. – она подходит к нему, мягко обнимая, но при этом всё ещё находясь в напряжении: ей никогда не доводилось полностью расслабиться. – Я сегодня не в настроении, поэтому давай посмотрим фильм. Он уже заранее знает, что возражать ей смысла нет, – не хватало ещё уставшим отвечать на её удивлённое «почему?», – поэтому лишь кивает и, обняв её в ответ, старается не вдохнуть лишний раз сполна её резкие духи. - Спасибо, что пришёл. – улыбается она, непонятно для кого напуская нежность. Невесомо целует в щеку – ещё один акт. Надежда всегда была странной. Временами – неприятной. Это он знал и так. - Не хочешь выпить? – интересуется, отпуская его и отходя к шкафчику со спиртным. Марин качает головой: не до этого сегодня. Однако, несмотря на эти три года вполне терпимого общения, - Даже не попробуешь мой новый коллекционный виски? – настаивает, но убедить не получается: Марин непреклонен. Пищит замок – шкафчик открыт. Он даже не смел подозревать, - Как знаешь, дорогой. – ухмыляется, достав нужную бутылку и стакан, и с лёгкостью открывает, наливая на два пальца. Стоит отдать должное: у неё абсолютно лёгкая рука. Что она окажется… - Единственное искусство, которое я признаю подлинным. – улыбается и поправляет очки, уже глядя на него. – Ну, есть идеи? Грёбанной конченой сукой. Марин равнодушно пожимает плечами, доставая из кармана телефон, дабы найти что-нибудь в поисковике. Внезапно приходит уведомление: кто-то ему написал. Он разворачивает шторку с входящими, читает и тут же понимает, что есть большая вероятность, что день сегодня закончится очень даже неплохо: - Привет, не хочешь сегодня сходить в бар? Я вечером свободен. Улыбка невольно проступает на лице, а пальцы уже сами набирают ответ. Аркаша – вот уж тот, с кем он никогда не откажется выпить.