Да здравствует грëбанный дивный новый мир!

Бесконечно мигают огни на приборной панели. Мягко пощелкивает датчик, отслеживающий (слава Богу) стабильный энергетический поток. Где-то в углу тихо гудит «поддержка» – её перебивает звонкий голос из динамика. Марин устало проводит ладонью по лбу, собирая только-только выступивший на коже пот. В кабинете снова духота: он опять не успевал включить кондиционер или хотя бы немного проветрить кабинет. Сегодня на него напал завал в несколько раз хлеще, чем вчера, а потому найти хотя бы буквально десять свободных минут на то, чтобы просто посидеть в тишине вообще не представлялось возможным: Динамик не замолкал ни на секунду, с ним говорили буквально без передышек: только отключится один – тут же подключается второй и сразу начинает перечислять, что и зачем ему нужно, даже не поинтересовавшись свободна ли база вообще. Нет, это не выбешивало: всё-таки Марин к такому уже привык. Завалы для него – вещь вполне приемлемая и совсем не новая, так сказать, для его должности – стандарт (повезло хоть, что в тестировку не пускают всех желающих на дню, иначе его точно можно было бы выносить под руки прямо из кабинета). Однако приемлемо или не приемлемо, а организм-то устаёт, и уж мозг – тем более, особенно при учёте, что обед Марин, не в обычай себе, сегодня пропустил. «Точно спать лягу» – думает он, глядя на часы и вспоминая о том, что вообще-то планировал сегодня прибраться на своём рабочем месте. Да, перфекционист из него, конечно, интересный: обустроить всё так, чтобы ни единого изъяна в кабинете не было, но при этом протереть пыль на мониторах – это уж, извините, дело не барское. Однако всё же сделаем скидку: до конца рабочего дня оставалось всего ничего, а кому в это время неистово захочется убираться? Вот именно – только абсолютному психу. А Марин – не псих. Ну, по крайней мере он сам так думал. Из динамика вновь доносится раздражённый голос очередного возмущённого инженера: заметно, что конец рабочего дня тоже не действует на него благоприятно. Марин с ним разговаривал беспрерывно уже минут шесть, если не больше, что, в общем-то, было уже какое-никакое нарушение устава: говорить с экспертом по стабилизации стоит не дольше трёх, если это не исключительный или критический случай. Однако похоже у парня на том конце была уйма свободного времени и целый вагон желания повыносить кому-то мозг, а потому Марин тут же получил бесплатный билет на прекрасный аттракцион жалоб и нытья, поток которых всё не собирался вовремя закончится: - Марин, ну что за бред, а? – очередной риторический вопрос бьёт по черепной коробке. – Я же тебя по-человечески прошу! Он тяжело вздыхает прямо в микрофон: опять двадцать пять. - Да мне без разницы, как ты меня просишь: сегодня по подключениям – всё, я об этом предупреждал ещё утром. – отвечает зло, но полностью выдать своё раздражение уже не может: он перешагнул за восемьдесят процентов потраченных сил и нервов, минимум, пятнадцать минут назад, а остальные двадцать были ему ещё нужны, чтобы просто спокойно добраться до дома. - Вчера же всё нормально было! – жалобно, но всё ещё с недовольством. – Почему сегодня-то лимит? - Потому что на базе сидит другой отдел, и там есть ребята из деформационного: если им помешаем, то потом огребём ещё жестче, чем за перегрев. – объясняет чуть ли не по слогам, старается быть терпеливым, что, к сожалению, даётся нелегко. С такими заявлениями к нему приходили за весь вечер через каждые три вызова, и все, как один, утром ничего не услышали и теперь принимались наезжать на него, как на последнего ублюдка всея вселенной: «Почему лимит? Когда сказали?» «Почему сегодня? Вчера же было всё окей!» «Почему другой отдел? С нашим же ещё не закончили!» «Почему…» Почему да почему. По кочану, блядь. Слышно тяжёлый вздох – вновь наступает пауза. Пошла очередная минута сбора нервов и способностей здраво мыслить без агрессии в одну большую кучу под названием «адекватность». Марин уже вовсю ждёт чёткого ответа: а что ему остаётся делать? Не каждого можно послать на небо за звёздами просто потому, что устал и пора бы уже домой. Нет, надо договориться, согласовать, выйти на компромисс и только потом объявить рабочий день официально завершённым. И по-другому никак. - Ладно, завтра база будет свободна? – спрашивает наконец спокойно. Видимо, за эту минуту он успел смириться с фактом, что скорее всего премия ему в этом месяце не светит и что вряд ли удастся хоть чем-то похвастаться даже просто перед начальником отдела. - Завтра – да, но местами. – отвечает Марин уже помягче: накалять атмосферу до прежнего градуса не хотелось. Тем более он знал, что скорее всего сейчас ему придётся сообщить не самую приятную новость. - Тогда поставишь меня, где место будет, хорошо? – уточняет с надеждой. Наивный: думает, что сможет завтра днём всё быстренько доделать. - Там на поздний вечер два места никем не будут заняты. – произносит уверенно, но подспудно понимает, что скорее всего проклятий десять на его душу точно было наслано (с любовью, конечно же). – Ближе к двадцати двум. Тишина. Марин терпеливо ждёт ответа, но, получив только разочарованный вздох, аккуратно спрашивает: - Занимаю тебе оба? - Да, было бы отлично. – голос ещё тише, чем прежде. Становилось жаль этого парня: видимо ему действительно было нужно позарез. Но что уж теперь? Не будет же он жертвовать задницей всего отдела ради одного бедняги-инженера: не настолько он и благородный. Ещё десять секунд слегка напряжённой тишины. Марин молча вносит в таблицу число «203» и сохраняет, параллельно переключив часть прямого потока во внешнюю область базы (иначе говоря: нажав на кнопку, которая загорелась оранжевым, предупреждая о скором нагреве). - Всё, поставил. – говорит, отвлекаясь от экрана. – Завтра напиши мне вечером где-то в часов пять: может найду тебе свободное место. - Да, спасибо. До связи. – тут же отключается. Тяжело вздохнув, Марин откидывается на спинку кресла и бессмысленно смотрит в потолок. Он отчасти понимал недовольство людей, которые к нему обращались: инженерам нагоняи летели только так. И пусть ребята здесь работали действительно умные и им нравилась их должность, но сколько бы разработок они не предложили, сколько бы удачных механизмов не запустили, если хоть один из проектов не пройдёт курс стабилизации, где выяснят не схлопнется ли к херам собачьим кусок пространства при его запуске, – перепроверка всей куче без каких-либо обсуждений. И это правильно: безопасность превыше всего и этот факт неоспорим. Однако, к большому сожалению, на всё это уходила такая уйма сил, что после подобных танцев с бубном жить буквально не хотелось, не то что – разрабатывать новое. Ведь очевидно: пусть Марин и выполнял большую часть контроля общего процесса стабилизации, проверка всех параметров самого устройства, попадающего под давление определённых энергетических условий, всё-таки лежала на плечах самих тестировщиков, а это дело тоже занимало свой определённый период времени. А потом ещё и наставало закрепление результата, затем документы, отчёты, сам по себе выпуск и ещё прибавьте к этому драку за место на базе, если вдруг устройство приходит на перепроверку, – вообще песня. Ну мёд, ну сладость. Ещё и под посыпкой из бюрократии – сказка просто. - Всё, домой. – бубнит Марин, прикрыв глаза и медленно поднимаясь. Собственные размышления утомляли его ещё сильнее, чем сама работа. И всё же, если подытожить, то, несмотря на бесчисленные неудобства, всё-таки приходилось терпеть: стабилизация есть стабилизация, и она – проходная карточка любой качественной технологии. А потому, как бы его ни просили облегчить этот путь, позволить себе сделать хоть что-то он совсем не мог: себе дороже такие развлечения, от которых потом одним выговором точно не отделаешься – сразу вылетишь из компании. Да, Марину эта угроза, конечно, ни к селу ни к городу, ибо он всё равно собирался уйти, однако лишняя маленькая строчка с предупреждением о его явной некомпетентности была ему вовсе не нужна. Всё-так работать по этой специальности он ещё планировал. Ну хотя бы годик точно.                                                       *** Наконец он выходит из кабинета: рабочий день окончен. Небольшой поток людей вместе с ним движется прямо по коридору к основному лифту для второго этажа. Марин ни с кем не говорит: за всё время присутствия в компании он не успел близко подружится хотя бы с кем-нибудь ни во время работы, ни во время перерывов. Нет, поверьте, он не испытывал к этим людям неприязни или недоверия, да и сам был далеко не асоциальным: просто сложилось так, что, работая в одного в своём отдельном кабинете и постоянно таскаясь к начальнице по первому зову, ещё параллельно общаясь с сотней и больше людей за день, он буквально не находил в себе никаких сил, чтобы даже просто завести приятную беседу. И пусть он знал, что никто не считал его странным, из-за его статуса «стабильного» (хотя иногда, признаться честно, его разного рода боязни и желание расставить всё по полочкам очень сильно уж бросались в глаза) и что для всех он запомнился, как человек отзывчивый и добрый, позволить себе дружбу с кем-то здесь ему совсем не удавалось. «Ну, значит, надо так» – думал Марин, в очередной раз поймав себя на этих мыслях. Откровенно не хотелось сейчас тревожиться по пустякам, больше всего сейчас нужно было домой. Домой и в кровать, хоть прям так, хоть в обуви, но спать. Уже не хотелось думать ни о чём. Однако мысли не отпускали, становилось одиноко. Странно. И тут, когда его практически накрыло новой волной, рядом, не торопясь, проходит компания немного знакомых ему ребят из тестировщиков сегодняшнего основного потока. Он замечает их, улыбается и даже решается поздороваться, а те, оказывается, и не прочь подойти: они тут же жмут ему руку, смеются, спрашивают, как дела. Все такие весёлые, активные, будто и не просидели полный рабочий день. Рассеяно слушая про их какие-то проекты и лениво отвечая на вопросы, связанные с базой, Марин чувствует себя вполне комфортно: они делятся с ним, он делится с ними, даже смеётся с их шуток и шутит сам. Видимо, эти ребята были сами только рады поговорить с тем, кто этого хочет, и он был вполне не против такому взаимодействию, даже «за». Всё-таки, если есть шанс, стоит его использовать, ведь люди к тому же приятные, не замотанные бесконечным потоком напряжения, живые – приятно видеть таких после долгого дня, насыщенного спорами и нытьём. Однако, как ни был приятен их разговор, он длится недолго: внезапно к ним кто-то подходит. Сначала Марин не успевает понять, что это за человек, ибо тот заходит со спины, однако осознание находит его быстро, когда тот слышит знакомый, убийственно спокойный голос: - Добрый вечер, парни. – обращается он ко всем, улыбается, жмёт руки. – Как вы? Что нового скажете? Это был секретарь начальницы. Грёбанный, мать его, секретарь. Высокий мужчина лет сорока, весь какой-то неестественный, скрытный, слегка мрачный. Его внешность контрастирует с голосом: на первый взгляд он никогда не покажется таким спокойным, пока не откроет рот. Марин чувствует, как неприятно напрягается каждая клеточка его тела, но старается поддерживать беседу, будто ничего не изменилось. Этот человек не выглядел устрашающе и тем более не вызывал в нём ненависти, однако существовал один неоспоримый факт, который он уже успел хорошо выучить находясь в этой чёртовой компании: просто так секретарь из своей берлоги никогда не вылезает. Будь то окончание рабочего дня, будь то перерыв, будь то обед, да хоть пожар – всё одно, ему без разницы. Он сидит только на своём этаже, ест там, пьёт там, может, даже спит. Иногда перебегает к начальнице, но это уж по её собственной просьбе, а так – только у себя и ни ногой за порог. Он слушает их вроде бы внимательно, успевает даже задавать вопросы. По виду тестировщиков заметно, что они рады этому человеку: не прекращают улыбаться, и только с большим оживлением пересказывают всё, что случилось за день. Похоже стараются впечатлить. В этом есть свой минус, ибо Марин на их фоне выглядит, как самый недовольный и самый уставший, что уже скорее всего натолкнёт этих ребят на последующее обсуждение его странного выражения лица при появлении вполне весёлого на вид секретаря. А он тем временем дослушивает и спешно провожает всю компанию: - Молодцы, ребят, хорошего вам вечера! – улыбается напоследок, а затем оборачивается и, не меняясь в лице, также спокойно спрашивает: – Думаю, ты уже в курсе зачем я тут? И ведь не боится, чёрт: на камеры-то ему насрать. На подозрения – не меньше. - Да, уже понял. – кивает и потирает пальцами переносицу, мысленно проклиная всё на свете. Как же ему не хочется туда идти, как же мерзко от одной даже мысли, что она вновь начнёт просить от него того, чего он не может дать просто из-за физического дискомфорта. Какая же, блядь, гадость. - Ладно тебе, не строй из себя беднягу. – кладёт руку на плечо и мягко, перебивая собой все возможные мысли. – Не зря же тебе платят сверху, правда? Или ты хочешь, чтобы я сообщил ей о твоём недовольстве? Марин вздыхает: деваться некуда. Лучше потерпеть, лучше послушать, что она скажет, а затем уйти. Он не хочет объясняться с ней позже, не хочет выяснять с ней что да как, будто у них отношения. Просто, если что, скажет, что устал, приболел, не может – без разницы. - Всё нормально, я поднимусь. – отвечает тихо, стараясь унять нарастающее раздражение. Ему мерзко от самого себя, от своего невидимого капкана, в который он попал, от этого болота, которое его затягивает. Ну ничего, скоро он уволится, скоро уйдёт в другую компанию. Там ему будет проще, там он начнёт с чистого листа, забудет про это недоразумение. Ему будет лучше, ему будет комфортнее. Там он будет собой. Скоро. Скоро всё закончится.                                                       *** Кабинет встречает его рыжими-рыжими стенами, и всё тем же резким запахом духов, смешанным с чем-то похожим на табак. За окном медленно тает закат, окрашивая облака в нежный-нежный розовый и погружая ранее громкий и оживленный город в какое-то очаровательное состояние истомы. Он видит Надежду, напряжённую, словно перетянутая струна: кажется дёрнешь, и лопнет, хлопнув прям по глазу. Вся такая резкая, колючая, злющая, как дьявол, явно уставшая – к такой и привык. Пусть иногда и нехотя. В подобные моменты, видя её такой, он обычно предпочитал сделать всё так, как то предполагается для него, мужчины: подойти, обнять, прошептать что-нибудь успокаивающее на ухо и, конечно, поцеловать – стандартный набор, привычный порядок действий и до сих пор вполне эффективный. Однако уже давно он делал это без нежности, без страсти, без вообще какого-либо проявления симпатии из-за чего стремиться выполнить свой условный «долг» в этот раз ему совсем не казалось такими уж нужным. По крайней мере он знал, что если Надежда сама того захочет, то никогда не побрезгует попросить его самостоятельно. - Здравствуй, садись. – говорит сдержанно, но её тон Марин чувствует на самых тонких уровнях. Ясно одно: она готова убить сегодня каждого с поводом и без. Откровенно говоря, такие её чёткие эмоции, прямые просьбы, открытое желание были, наверное, единственным, что хоть как-то притягивало его и раньше, и сейчас. В том правда: Марин любил прямолинейность и не просто в женщинах, а в принципе. Ему не нравилась лишняя скрытность, не нравились маски, загадки по типу «угадай, чего хочу» – он всегда был рад искренности и отвечал ей же по мере возможности. А Надя никогда не пыталась скрыть довольна ли в данную минуту или нет: всегда показывала себя без кокетства и лишних кривляний. Если хотела – говорила прямо и это ей не стоило ни стыда, ни страха. Возможно, то – ей вовсе не заслуга, – женщинам такое прощали, это всегда было нормой – однако в своё время это стало одним из своеобразных, но крючков, на который и попался Марин, думая, что она перед ним самая открытая и самая честная. Искренность подкупает – всем известный факт. Он проходит к столу молча, решив тактично промолчать: мало ли поздоровается ещё не так, как ожидалось. В кресло присаживается аккуратно, так, чтобы без лишних звуков, и старается не слишком сильно вглядываться в её лицо: когда-то она говорила, что не любит тех, кто пытается её прочесть. Теперь – смотрит себе на колени, изредка переводя взгляд на панорамные окна, открывающие вид на небоскрёбы. Сбоку от себя он слышит, как тихо она вздыхает и перелистывает очередной лист с прописанными мелким почерком условиями договора, мягко постукивая ручкой в секундах размышления. Всё-таки любопытство (или нервы?) пересиливает: Марин чуть-чуть поворачивает голову, смотрит и тут же прекращает. Но даже это быстрого взгляда хватает, чтобы увидеть достаточно и не больше: Её розовые очки мягко бликуют в свете закатного солнца, немного ослепляя и даже оставляя солнечных зайчиков прямо на краю стола. Руки движутся быстро, но в темпе: она что-то сосредоточенно пишет, грубо царапая бумагу стержнем ручки. Губы у неё сжаты в тонкую полосу, голова склонена немного вбок, волосы совсем легонько потрясывает от её усердного занятия макулатурой. Марина тут же настигло странное, но забавное чувство: внезапно ему показалось, будто он сидит в школе перед заучем, который яростно расписывает его чудесные заслуги в виде разбитого окна. Или в виде драки с одноклассником. Или в виде испорченного школьного журнала. В общем, в виде всякого. Сейчас он, конечно, смутно помнил, было ли у него что-то подобное в далекие школьные годы или нет, однако раз ощущения отзывались в нём чем-то знакомым, то, быть может, разочек-второй он так и попадался. Хотя нет, всё-таки нет. Просто искажение памяти: такого не было. Внезапно Надежда снимает очки, сжав пальцами переносицу и потирая глаза. На его памяти она позволяла себе такую откровенность всего пару раз: когда он впервые расплакался прямо перед ней и когда впервые её трахнул (сейчас он понимал, что оба эти события – далеко не подарок). Однако удивительно то, что за это время он никогда не видел, какие у неё на самом деле глаза: так, один раз мельком заметил, что какие-то серые и не больше. Да и вообще, справедливости ради, в Наде сложно было приметить какие-то отдельные маленькие детали: весь её силуэт состоял из каких-то больших фигур, из которых обычно составляют какого-нибудь человечка для рекламного объявления. Большие круглые очки, по линеечке отстриженные волосы, острый подбородок, фигура, будто два соединенных треугольника (это ещё называют «песочными часами») – вся она была какой-то слишком очерченной, будто схемой человека, его выверенным чертежом. - Я тебя перевожу. Пойдёшь в другой отдел. – говорит резко, бросается отдельными фразами. Затем надевает очки, смотрит прямо. – Будешь стабилизировать деформацию. … Что за… В моменте Марин замирает, не до конца осознавая услышанное. Сначала он думает, будто ошибся, будто понял как-то неправильно, однако мысль доходит молниеносно, отчего тому становится трудно дышать, а пульс в ту же секунду учащается до недопустимых значений. Стабилизировать деформацию. Ужас захватывает его полностью и бесповоротно от одной только короткой фразы. Стабилизировать, мать его, деформацию. Стабилизировать. В голове она отдаёт громким эхом, вторя беспокойным ударам сердца. Он знал, что туда могли отправить любого: от профессионала до новичка, от добровольца до «по повышению», от умного до глупого, от смелого до труса – каждый шёл в ход. Под изучение этой дряни выделяли целых пять основных отделов и десять поддерживающих, но ничего не приводило к хорошим результатам: её исследовали, выводили статистику, создавали тестовые зоны, пробовали самые разные устройства, но всё сводилось только к бесконечно повышающейся смертности сотрудников, которые и поработать-то толком не успевали, как спустя месяц внезапно больше не приходили на рабочее место. Однако стоит заметить, что никто не умирал таинственно (можно ли только это считать плюсом?): всем было известно о пугающей болезни, которой подвергались люди, активно взаимодействующие с деформацией. Врачи называли её по-сложному, что в общем-то и свойственно врачам, однако в обществе людей более приземлённых за ней закрепилось очень мягкое, нежное, но от этого не менее пугающее, название: «Звёздочка». «Звёздочка»… Грёбанное мучение длинной в целый месяц, за который ты успевал познать весь спектр боли и абсолютного сумасшествия: Сперва начиналось отравление – первый признак истощения организма. Затем от человека начинало нести газом вперемешку с пылью, менялась внешность, с катастрофической скоростью старели органы: энергия человека медленно уходила во внешнюю деформацию. Потом он истощался полностью, до того, что не мог нормально говорить, сходил с ума от самого себя, а затем тяжело умирал, всё ещё пытаясь попросить помощи. И всё это с каждым, без исключений. Любой человек «сгорал» прямо на глазах стремительно и бесповоротно. Болезнь не давала шанса никому: От неё умирали те, кто работал напрямую, те, кто просто контролировал, даже те, кто всего лишь выводил общие данные. Деформации было откровенно насрать, кто падёт от её рук: она высекала людей чуть ли не пачками и распространялась по организму с не меньшей скоростью. Однако на границе с разными процентами она особо не веселилась: если процент перепадал на приемлемый для человека уровень, то болезнь теряла свою силу в распространении. Но всё же стоило один раз человеку заразиться – всё, ставьте крест, без разбора. У него нет шансов выжить. И, желательно, пусть его, как можно быстрее ликвидируют: труп за короткий срок становится опаснее живого больного. Если говорить конкретно про Марина, то для него такая должность – чистая игра в русскую рулетку. Только не с одной пулей, как повелось, нет, а с полностью заряженным, мать твою, барабаном, чтоб уж точно никакого шанса на его душу выпасть не смогло: Суть в том, что он – «стабильный»: для него стабилизация деформации в этом мире – билет в один конец без процентного соотношения возможной выживаемости. Стоит ему хоть коснутся этого дерьма, так всё: его стабилизированный мозг разорвёт на части прямо в черепной коробке, превратив его в своеобразный суп из крови и желе. Тут даже простой болезнью не отделаешься – он просто умрёт, ещё и переработанный изнутри, словно в мясорубке. Стук сердца чёткий, он даже слышит его сам. Его ладонь то сжимается, то разжимается, неаккуратно сминая ткань джинсов. - Я? Туда? – качественно сформулировать не получается: он испуган до невозможности. - Да, ты. – ручка ударяется достаточно громко о стол, чтобы получилось полностью измерить уровень её раздражённости. – Да, туда. Ещё вопросы есть? У него не выходит связать нормально и двух слов: голова идёт кругом. В груди неприятно покалывает, страх в желудке оседает неприятной тяжестью. Марин просто не знает, куда себя деть, и как правильно ответить: вопросов-то у него, быть может, и нет, однако недоумения и животного ужаса – просто по горло. - Это очень опасно для меня, я могу не справится. – пытается сдержать дрожь в голосе, но выходит с трудом. Он не понимает, как лучше описать своё положение, поэтому старается говорить, как может: – Я стабилизирован, меня может… - Марин Николаевич Мокану, – обращается зло: даёт понять, что не ждала никаких возражений. – я не собираюсь это обсуждать. На деформацию сейчас мода, и, думаю, такой способный мужчина, как ты, должен понимать, какова причина такого интереса. Намёк он понимает: Надежда права. На деформацию сейчас та ещё мода, и «стабильные» правда стали интересны в подобном ключе. Однако мириться с этим он не хочет: он, считай, недавно второй раз родился и чуть не умер, а ему предлагают сдохнуть за «прогресс»? Чёрта с два он на такое пойдёт, при учёте, что за все эти три года мир он смог понять, дай Бог, на уровне обывателя. Его тон повышается: негодование хочет взять вверх. - Но ведь стабильные попали сюда давно! Разве… - Стабильные попали давно, но интерес есть сейчас. – давит, вновь перебивая. На секунду Марину кажется, будто она слегка перегнулась через стол, чтобы сократить расстояние и достаточно громко объявить ему свою мысль. Вроде бы он даже смог почувствовать её приблизившееся дыхание.  – Люди хотят понимать, как и какие «стабильные» попадают к нам, к другим, ко всем, хотят понимать, как качественно работать с вашими мозгами, – слова тут же приобретают не лучшую окраску: что за план порабощения? – хотят в принципе очень и очень много. Внезапно на её лице расползается улыбка. Нет, исправим: расползается улыбочка. Мерзкая, неприятная, максимально отталкивающая. Господи, ну почему у неё временами настолько сносит крышу? Огонёк недовольства в его душе не тухнет, однако его накрывает собой пелена какого-то внутреннего дискомфорта, свойственного для человека, который внезапно осознал, что забыл дорогу домой. Или же попал в ловушку – как угодно. Марину от этого чувства становится крайне не по себе. - Мне самой не доставляет удовольствия вся эта нервотрёпка, но всё же я знаю, что это может принести компании столько, сколько она заслуживает. – тихий скрип кресла. Значит, не показалось. – Я уверена в твоих мозгах, Марин, и именно поэтому отсылаю тебя стабилизировать все процессы, которые там будут. Не разочаровывай меня, пожалуйста: я ведь доверяю тебе. «К хуям твоё доверие» – хотел бы сказать Марин, однако промолчал. - Но ведь бывший главный, – еле выдавливает из себя он ещё один аргумент. – он ведь тоже «сгорел» там. А он был опытнее меня. Зачем я там? - Если ты хочешь отказаться, то так и скажи, и не трать больше моего времени. – и смотрит прямо, с лица не сходит ухмылка. Марин не видит её глаз, но ощущает кожей насколько острый у неё взгляд: она изучает его. Каждое маленькое движение, каждый взмах ресницами, каждое сжатие губ – всё у неё, как на ладони и от этого только хуже. Молчание затягивается. Марин нервно сжимает кулаки: он не может отказать ей сейчас, тем более заявить об увольнении. Сам не знает почему, но не может. Ему надо срочно подумать, срочно нужно успокоится. Он не выдержит больше ни секунды нахождения в этом кабинете, не выдержит её давления, взгляда. Не выдержит её саму в принципе. Тело бросает то в жар, то в холод. Хочется закрыть лицо руками. - Можно я подумаю? – наконец спрашивает, даже не глядя на неё. Кожей вновь чувствует: она не отводит глаз. Слышит, как под ней прогибается спинка кресла: похоже она устроилась поудобнее, довольная. Он знает эту позу: так она обычно празднует победу. Неужели думает, что продавила? - Конечно, моя радость, – внезапная напускная нежность пугает сильнее угрозы, прошибает холодный пот. – Ты можешь подумать. Завтра уже сообщишь мне своё решение, хорошо? Молча кивает: отвечать вслух не хочется. Он уже готов от неё сбежать. - Отлично. – удовлетворённо хмыкает, а затем внезапно спрашивает: – А у тебя уже закончился рабочий день, да? Вот чёрт. Дерьмо, дерьмо, ДЕРЬМО. Только, блядь, не это. - Да, закончился. – сдавленно. Господи, да когда ж ему было в последний раз так плохо? Лишь бы не свалиться в обморок, лишь бы сейчас сдержать дрожь. - Хм-м-м, – довольно тянет. – А ты не хочешь остаться? Я могу заказать нам ужин, классно проведём время, м? Боже, грёбанная психопатка, что б её чёрт побрал. Неужели она не видит, насколько противна? Неужели она наслаждается этим? Может, как-то самоутверждается? Господи, ну почему он столкнулся с настолько противным человеком, почему попался на его крючок? Лучше бы всё развернулось по-другому, лучше бы он перетерпел всё то, что досталось Аркаше, лучше…   - Я… Мне нужно отдохнуть: нехорошо себя чувствую. – отвечает, молясь, чтобы прокатило. Как же хочется сбежать, как же хочется уйти. – Прости. На кой чёрт сейчас извинился? Ничего уже не соображает, идиот. - Правда? Ну да, я вижу: ты бледный, как поганка! – Надя смеётся: громко так, с издёвкой. Поправляет очки. – Ну ладно, ладно! Не тиран же я… Иди! Только… Марин впервые полностью, без спешки поднимает взгляд: она всё ещё улыбается. Закат за окном уже совсем прошёл, оставив всё вокруг укутанным в мягкий полумрак. Её очки неизменно ярко контрастируют со всем на свете, снова выделяют её лицо, в кабинете освещение тусклое, интимное, однако безопасностью не веет вовсе. Тут же он видит, как она лёгким движением руки подносит палец к губам, очевидно указывая: - Поцелуй меня, и тогда – разойдёмся. Ну вот и всё. Приплыли. Она разводит руки в стороны: приглашает, быть может, даже пытается заманить. Что ж, приходится временно сдаться: всё-таки это выгодно со всех сторон. Во-первых, ему не придётся делить с ней вечер, во-вторых, она не будет сомневаться в его мнимой симпатии, списав всё на шок. И вот тогда он уйдёт практически свободный и с чувством полностью выполненного долга. Марин нехотя поднимается и плетётся в её сторону, огибая стол. Затем подходит, слегка нагибается и склоняет голову на бок, приникая к губам. А Надежда не медлит: мягко прижимается, поглаживает по плечу. Поцелуй выходит вполне терпимым, не таким уж и мерзким, даже отчасти нежным. Он даже успевает войти во вкус и абстрагироваться, получив какое-никакое удовольствие на грани с отвращением. Но план, надёжный, как швейцарские часы, внезапно трещит по швам: Она резко тянет его за воротник спец-формы, бесстыже углубляя поцелуй. Довольная: слышно по причмокиваниям. Выходит мокро, требовательно, больно. Марин на ватных ногах чуть не сваливается прямо на неё, но успевает удержаться, вовремя схватившись за ручки кресла. Ему мерзко, до чёртиков противно. Её язык тёплый, губы мягкие, дыхание опаляет, но гадкие ощущения накатывают на него с каждым новым, грязным движением: ему нескончаемо кажется, что он целует не человека. О, далеко не человека: скорее что-то отдалённо на него похожее, что-то, что бесчувственнее, холоднее его в несколько раз. Что-то, что само уже давно не живо, что отцвело, увяло уже кучу времени назад. Наверное, он понимает, на что это похоже. Даже знает, как называется. Представляет это… Господи-боже. Он ощущает её, как труп. Как окоченевший, холодный труп. Волна желчи подкатывает прямо к горлу: зря он не пообедал. - Мой… – томно выдыхает прямо в губы. Марина уже тянет проблеваться. – Ну ладно, Бог с тобой, иди. Жду тебя завтра. – тут же переключается. И целует напоследок прямо в уголок глаза: провожает. Марин смутно помнит, как покинул кабинет. Однако он уверен, что знатно посмешил своим побегом эту чёртову садистку.                                                       *** Вилка мягко входит в тонкое тесто, минуя подтаявшую пику из сливок, и сразу достаёт до нежной джемовой начинки с крупными кусочками яблока. Кусочек отходит неровно: тянет за собой ещё одну пластинку теста, вываливая начинку и так нагло портя весь презентабельный вид разреза. Приходится изловчиться и, уже особо не запариваясь, отрезать боковой частью прибора это последствие тщетной попытки аккуратно поесть. Хотя аккуратно ли? Скорее красиво. Фотогенично, так скажем. Что? Профдеформация, говорите? «Да-да», – ответит вам Аркаша. А яблочный штрудель здесь действительно неплох. Обычно он не ходил обедать с остальными: часто его отпускали раньше основного обеденного времени на минут двадцать или тридцать, из-за чего с работягами он особо не пересекался и отправлялся поесть в какое-нибудь ближайшее кафе. И, в общем-то, жалоб от него на этот счёт не поступало: столовкам он мало доверял, поэтому с удовольствием брал себе хорошие обеды за собственные деньги. Однако было одно блюдо, которое он попробовал однажды чисто забавы ради, чтобы просто понять насколько здесь хорошо готовят, и, знаете, не был им разочарован: Да, на вкус штрудель был слегка переслащен и в нём не хватало какой-нибудь кислинки, которую даёт та же самая вишня, но, в общем-то, десерт оказался вполне сносен и даже доставлял удовольствие своим чуточку приторным, но хорошо выраженным вкусом печёного яблока. Аркаша брал его всегда, когда появлялась возможность, и не переживал за то, что, быть может, слишком уж много ест сладкого: всё-таки постоянным посетителем столовой он не был, а заниматься ходил вполне стабильно. Ему просто нравилось так скрасить себе вечер, приятно провести время, пока на то хватало сил. Тем более у него были некоторые планы на сегодня и в некотором смысле они были связаны с компанией, а потому чего бы не провести эти тридцать минут ожидания за приятным перекусом и ленивым наблюдением за людьми, которые потихоньку наполняли собой большой и светлый зал? Чай потихоньку заканчивался: оставалось меньше, чем на один глоток. Аркаша то и дело поворачивает голову в разные стороны, дабы встретить взглядом знакомую фигуру. Вокруг слышатся голоса, везде – стук и звон приборов о тарелки, откуда-то сбоку долетает чей-то заливистый смех: сейчас вовсю шло обеденное время для «поздних» (вторая смена для «сов», так скажем). В их числе, конечно, Аркаша не был, ибо с рекламой обычно работают с утра до основного, «первого» обеда, однако сегодня он договорился встретиться со своим относительно новым другом, который как раз собирался сегодня пораньше отпроситься, чтобы наконец выкроить себе свободный часик в зале, находящимся прямо в здании компании. - Э-э-эй, опять ты у нас сладкое подъедаешь! – доносится до него знакомый голос, и тут же в плечо прилетает ощутимый удар – приятный бонус вместо приветствия. - В смысле у вас? – смеётся, глядя на друга, садящегося напротив, и протягивает руку. – Я тоже вообще-то здесь работаю. - Ага, конечно, а сам раньше всех на перерыв уходит, не стыдно? – пожимает и, устроившись поудобнее, сразу впивается зубами в ещё горячую кесадилью. - Ты вообще-то тоже в рекламе снимался вместе со мной. – замечает Аркаша, парируя, но всё же понимает, какой ответ его ждёт. - Я – честное рекламное лицо, и свой час с хером ждал всегда. – и улыбается победно, намекая, что переспорить его не получилось. Знакомьтесь, товарищ Михаил Акимов – инженер-тестировщик, периодически – рекламное лицо, хороший друг и просто приятный человек. С ним Аркаша познакомился практически сразу, как только начал работать в компании. Вышло это не случайно, так как первая тестовая реклама, как раз, подразумевала его участие, а потому, хотелось Аркаше того или нет, Миша снялся вместе с ним, а после познакомил со всеми, кого только смог найти в тот момент на студии. Он оказался очень общительным и энергичным, из-за чего первое время Аркаша сильно уставал от его компании: всё-таки с настолько активными людьми он контакта не имел. Однако вместе с тем Миша был очень понимающим и добрым (своей добротой даже напоминал Марина), что, в общем-то, и спасало, когда он слишком заигрывался и переходил черту, ненарочно касаясь чужого личного пространства. Из внешности: Миша был высоким, даже чуть выше Аркаши, подтянутым, всегда выглядел слегка небрежно, носил немного неаккуратно подстриженную бороду, в прическе – выбривал виски, но отращивал длинные волосы для хвостика – в общем, весь выглядел так, будто жизнь у него проходит налегке. Да и, в общем, что скрывать, сам он был от макушки до пят лёгким человеком: всегда готов, всегда рад, всегда рядом, если требуется. Даже можно было сказать, что из всех здесь он больше всего напоминал человека. Быть может, поэтому они однажды и сдружились. - Кстати, – не переставая жевать, начинает Миша, – ты почему в зал не ходишь, а? Еду нашу жрёшь, а качаться – так я тебя не вижу, не стыдно? - Да я с Марином в бар ходил. – честно отвечает Аркаша, собирая остатки начинки ребром вилки с поверхности тарелки. Чего добру пропадать? - Это с тем, который в очках? – проглотив кусок, уточняет он. Про Марина он слышал много, но его внешность помнил только по фотографиям, которые, слава Богу, у Аркаши сохранились. - Да. – кивает он, кладя вилку в рот. Тут же слышится презрительное «т-ц», а затем тишина, прерываемая только хрустом свежей поджаренной лепёшки. - Я вот, – жует. – скоро буду с поварами договариваться, чтобы они тебя пускали, только если я добро дам. Ты нечестно поступаешь. - Ты наезжаешь на меня так, будто я отсюда мешками еду выношу. – улыбается Аркаша, отставляя тарелку в сторону, и кивает на кружку чая, принесённую Мишей. Тот сразу ловит жест и кивает в ответ. Немного отпив, Аркаша ставит кружку на место и добавляет: - А ты почему не ходил на прошлой неделе? Я тебя не видел. – хитро. Нет-нет, да вспомнил ведь о косяке товарища. Тот молчит всего секунду, в попытке придумать хорошую отговорку, но всё равно выдаёт первое, что приходит на ум: - Вообще-то, я болел: у меня герпес был. - Губой штангу тягать необязательно. – издевается, ловя еле заметный стыд в лице друга. Тот тут же вполне лаконично отвечает: - Пошёл ты, Аркаш. – и смеётся. Затем, уже доев основное и принимаясь за десерт, Миша уже привычно начинает рассказывать про какой-то очередной проект, который спланировал уже с другим, своим более близким другом. Ему интересно, заметно по мимике, он сам горит этой идеей, но Аркаша его особо не слушает: ему приятно находится в компании Миши, и он часто молчал вместо того, чтобы активно поддерживать беседу, пусть иногда это, конечно, и кое-кого подбешивало. Однако никто ни на кого всерьёз не злился: каждый понимал, какая у кого потребность, и просто позволял вести себя так, как было удобно. Без ссор и без споров. Просто, как по кайфу. Внезапно звонит телефон. Аркаша поднимает его и смотрит на экран: Звонит Марин: похоже закончился его рабочий день. От этого даже радостно, ибо Аркаша сам собирался ему позвонить перед тем, как пойти вечером прогуляться, чтобы позже предложить где-нибудь встретиться. Умеет же, чёрт, его по таймингам ловить. Весело улыбаясь, он принимает звонок, пальцем показывая Мише притихнуть. Тот понимает сразу и принимается наслаждаться едой молча, прислушиваясь к голосам за соседними столами. На том конце слышно тяжёлое дыхание Марина: похоже он чем-то сильно взволнован. Не успевает Аркаша поздороваться и спросить, по какому поводу тот ему звонит, как тут же слышит судорожный вздох и, готовясь услышать не самую приятную новость, напрягается всем телом, излишне сильно сжимая телефон. - Аркаш? – наконец слышит он. Дрожь пропитывает голос Марина насквозь. - Да, – начало разговора уже звучит странно, непривычно, и это не радует. Он добавляет: – Что такое? У тебя что-то случилось? – Меня хотят убить.