Да здравствует грëбанный дивный новый мир!

Мир вокруг мутнеет, картинка замыливается. Голоса превращаются в неразборчивое, быстрое бормотание, становясь лишь фоном, иллюзией жизни вокруг него. Аркаша ещё не успевает переварить услышанное, но всё внутри него моментально отзывается на сказанное Марином: живот неприятно скручивает, будто из кишок связали бантик, в груди образовывается мерзкая, парализующая тяжесть, моментально учащается пульс. «Меня хотят убить». Короткая, абсолютно ёмкая фраза, но в моменте она проедает его насквозь. В голове тут же начинают мелькать настолько жуткого вида картины, что Аркаша на пару секунд забывает, как просто-напросто сделать вдох: Вот внезапно вспыхнет, будто Марин стоит под дулом пистолета и дрожащей рукой держит телефон, затем покажется, что уже ранен и из последних сил просит его помочь, потом и вовсе – уже мёртв – и так до бесконечности: кадр за кадром. Один за другим, словно целый фильм, где крутят только склеенную меж собой цепочку из плохих концовок. Тревога смешивается с кровью, охватывает собой всё тело, не давая и шанса собраться, чтобы хоть немного привести чувства в порядок. Мысли путаются, голова уже спешит пойти кругом, но Аркаша держится, наконец задавая заветный вопрос: - Марин, ты уверен? – выражение его лица меняется настолько резко, что Мише приходится тут же отвлечься от трапезы и внимательно вслушаться в то, что он говорит: что поделать, интересно же до чёртиков. - Я-я не знаю, не могу точно сказать, но на это очень похоже. – дрожь в голосе слышна отчётливее некуда, становится сразу ясно: он старается изо всех сил говорить чётко и разборчиво. Всего лишь пара секунд, всего три слова, но они вгрызаются в мозг с такой невероятной силой, что позабыть о своём имени, возрасте, даже жизни становится совсем несложно, будто кто-то аккурат нажал на кнопку полного сброса настроек до минимальных значений. Всё тут же начинает казаться нереальным, словно превращаясь в одну большую несмешную шутку, в какой-то дикий, абсолютно неуместный розыгрыш. И Аркаше хочется в это поверить, хочется уловить в речи Марина хотя бы намёк на смех, но страх, чуть ли не исходящий с той стороны экрана, заставляет забыться и действовать максимально быстро, забивая на всё, что так или иначе могло быть преградой его порыву: Он подрывается с места, как ужаленный, и тут же несётся к самому близкому, запасному выходу. Ног не чувствует – сам становится движением, изредка ловя краем уха удивлённые возгласы задетых им людей. Аркаша понимал, что, возможно, ему не стоило принимать решение столь быстро, ибо трезвая расценка ситуации всегда будет к месту и сделает больше полезного, нежели простой импульс, однако в тот момент ему было крайне всё равно: в мыслях он уже вовсю нёсся к дому своего друга, игнорируя любые правила дорожного движения. - Ты дома сейчас? В безопасности? Можешь разговаривать? – забрасывает вопросами, игнорируя каждый заинтересованный взгляд, направленный на него. Краем глаза замечает закреплённый рядом с проёмом сканер: вот дерьмо, похоже нужен пропуск. - Да, а что ты… – хочет задать очевидный вопрос Марин, уже догадываясь на что решился Аркаша. - Я приеду минут через двадцать, не отключайся. – перебивает он, подходя к двери и судорожно ища карточку сотрудника. Похлопав себя по всем карманам, он всё же её достаёт и под тихий звук отпирающегося замка, тут же вылетает наружу, вертя головой из стороны в сторону в попытках определить, как ему максимально быстро добраться до машины. Улица встречает вечерней прохладой и сильным ветром, бьющим прямо в лицо. С уже потемневшего после заката неба потихоньку падают маленькие капли моросящего дождя, предвещают скорый ливень. Некоторое время ему приходится просто молча пробираться по парковке: погода будто намеренно ухудшалась с каждой грёбанной секундой, чтобы так нагло помешать его незамысловатому плану. Однако ничего не выходит: он быстро находит свою машину и, тут же хлопнув дверью, молится, чтобы ни одна живая душа сейчас не решила, что ей нужно срочно поменять парковочное место. - Ты здесь? – уточняет, лёгким движением заводя двигатель. Спасибо технологиям: одно нажатия достаточно, чтобы сразу двинуться с места. - Да-да. – отвечает Марин поспешно, чувствуя, как всё глубже уходит в мысли. Молчать похоже сейчас не стоит. За рулём Аркаша быстрее приходит в чувство: слежка за дорогой одновременно отвлекает и немного отрезвляет. Становится ненадолго спокойнее, но прежние мысли возвращаются быстро. Он решается спросить: - А теперь ещё раз: что с тобой случилось? – прокручивая руль, наконец выезжает с парковки. Рёв под ногами раздаётся тут же: педалька-то отзывчивая. Сначала в ответ Аркаша слышит только пугающую тишину и судорожный вздох. Это его настораживает, но Марина он не торопит, хотя очень сильно хочет. Потом на том конце всё же раздаётся нерешительное «в общем», и он принимается рассказывать. С самого начала.

***

- Так в смысле ты не можешь точно сказать? Тут разве есть варианты? – спрашивает он, иногда поглядывая на стрелку спидометра: та не перестаёт указывать всё на более и более дикие значения скорости. За окном мелькает улица, размываясь из цельной, чёткой картинки в непонятное пятно. Скорость набирается быстро, под капотом гудит: Аркаша, будто окончательно обезумевший, давит газ в пол. Он никогда не ездил так, будучи абсолютно трезвым умом, и такой аттракцион устраивал только для того, чтобы немного напугать своих друзей и самому проверить, насколько он способен далеко зайти, испытывая свои возможности. Однако сейчас, когда на том конце раздаётся совсем обессилевший голос друга, а счёт, как кажется, идёт на секунды думать долго особо не приходится: либо сейчас он выжмет из своей машины всё, либо вскоре получит приглашение на похороны. - Я просто… Мне не сказали прямо, понимаешь? Мне типа намекнули или не знаю, как это назвать. – отвечать на расспросы Аркаши даётся с трудом: Марин до сих пор не отошёл от всего, что успел пережить и услышать. Однако ему всё же приходиться заставить себя продолжить диалог, ибо потонуть в молчании, пропитанном насквозь тревогой, – худшее, что он может сейчас сделать. - А как намекнули? Что сказали? – Аркаша прекрасно слышит, как, мягко говоря, нехорошо Марину, но отступать даже не думает: любая информация сейчас будет ценна и лучше её запомнить, пока есть возможность. Вход в не особо плавный поворот получается не лучшим: слышно скрежет резины об асфальт, немного попахивает горелым. Аркаша мысленно подсчитывает, сколько десятков штрафов получит за этот сумасшедший день. - Она сказала, что переводит меня стабилизировать деформацию. – наконец произносит Марин, особо ничего не ожидая: многого тут уже не скажешь, признаться честно. Внезапно наступает пауза и салон заполняет тягучая, противная до дрожи тишина. Марин не видит Аркашу сейчас, но почему-то чувствует, что тот замер и похоже сдерживает себя, чтобы не сказануть лишнего. Что его так впечатлило? Разве он выразился как-то неправильно? - И всё? – спрашивает внезапно он так, будто Марин только что послал его в пешее эротическое, а не сообщил о том, в какую опасную игру его хотят втянуть. - Ну, если не учитывать её наезды на меня и другую хрень, то – да. – отвечает он уже не так уверенно, поражаясь внезапно переключившемуся Аркаше. В голове сразу тысяча вопросов: «Разве я сказал что-то не то?», «Он меня не понял?», «Или я его?», «Что это, блять, значит?». Внутри, не останавливаясь, копится непонимание и странный в своём каком-то новом проявлении страх. И как будто уже стоит что-то сказать, как-то прокомментировать, но тишина всё тянется, медленно так, не спешит пропадать. Аркаша всё ещё молчит. Убедившись, что позади дорога свободна, он немного резче, чем следует, сбавляет скорость и нажимает на кнопку автопилота, посылая запрос отвезти его на ближайшую парковку. Встроенный навигатор тут же показывает примерно две минуты поездки в средней скорости и в очередной раз предупреждает о том, что руки должны неизменно находиться на руле, даже при активной работе программы. На него, как можно догадаться, Аркаше абсолютно насрать: в мыслях он уже сбрасывает звонок и, закрыв лицо руками, воет от избытка адреналина в крови, который, как оказалось, выделился просто так, коту под хвост. Марин слышит его тяжёлый вздох и тут же напрягается сам. Ему непонятна его реакция, непонятно его поведение, хотя он был практически уверен, что совпадёт с ним по ощущениям: всё-таки он столько раз рассказывал ему про свою работу и о собственных переживаниях. Не переобуется же сейчас Аркаша просто потому, что может? Или не переобувке дело? Но тогда в чём? Напряжение становится ощутимым, но не обретает формы: всё-таки это всего лишь разговор по телефону, а дистанция притупляет многое. Однако вот вроде Аркаша решается и, хотя, наверное, лучше бы он этого не делал, тихим, осипшим голосом прерывает тишину: - Марин, ты зачем так поступаешь, а? - В смысле? – о, этот тон: такой недоумевающий, такой невинный. И ведь действительно: Марин ничего не понимает. В мыслях полный диссонанс. - Я ради чего сейчас подорвался? –  устало говорит он, хотя у самого внутри потихоньку закипает. – Чтобы твою новую должность обсуждать? - Нет, с чего ты взял? Я имел ввиду, что ну… ты же знаешь про то, что люди там постоянно умирают, поэтому я… - Но ты сказал мне, что тебя хотят убить. – в голосе уже явно прослеживается раздражение: похоже тут без шуток. – Это не прямая угроза, Марин. - Но я «стабильный», Аркаш! – предпринимает попытку убедить, ещё держась за веру в возможное понимание от друга. – Послать меня туда – это буквально заставить с крыши прыгнуть! - Да какая разница! – поднакопившееся напряжение выходит совсем не так, как он ожидал: более-менее спокойный голос резко переходит в крик. – Ты сказал мне, что тебя хотят убить. Я был уверен, что тебе сейчас угрожает опасность и сорвался к тебе, даже ничего не объяснив другу, с которым общался до твоего звонка, а теперь ты утверждаешь, что эта сука просто направила тебя туда, куда не должна? Тяжёлый вздох не даёт проявиться тишине, молчанка не успевает наступить. Пальцы устало трут переносицу, и на секунду Аркаша, немного успокоившись, решает продолжить без повышенных тонов: – Марин, она – просто ебнутая дура, зачем ты сейчас устраиваешь… - Я ничего не делаю! – голос заметно повышается: Марину заметно не нравился расклад, что сейчас его будут поучать. – Я сказал тебе то, что думаю, и уверен в этом. Ты не имеешь права утверждать, что она – дура: я знаю, какая она, лучше тебя. - Ага, с чего бы? То, что ты ебёшься с ней, не значит, что ты её знаешь! – насмешливо выдаёт Аркаша. Градус становится выше прежнего. – И это тем более не значит, что она хочет тебя убить. - Аркаш, ты с ней не общался! Она… - А ты с ней общался? – бесцеремонно перебивает, совсем уже наплевав на чувства друга. – Мне кажется, что нихуя. И также мне кажется, что ты просто нервничаешь из-за предстоящего увольнения – вот и всё. … Точка невозврата. Марин срывается: - Ты серьёзно? – спрашивает он, а внутри уже разгорается пламя. – Ты считаешь, что я просто «нервничаю»? - Марин, я считаю… - Заткнись, блять! – тут же рявкает чуть ли не своим голосом. От неожиданности Аркаша дёргается. – Ты говорил мне, что наслушался всего подряд об этой компании, говорил мне, что давно пора уволиться, так как ничего хорошего из этого не выйдет, и сейчас говоришь мне, что я просто «нервничаю»?! – срывается на крик, но тут же, закашлявшись, продолжает. – Ты вообще соображаешь, что несёшь? - Да, я это говорил, но про убийство речи не было! – сдерживаться уже нет смысла: Аркаша полностью отпускает тормоза, даже не думая закончить ссору. – Это ты сейчас придумал, будто тебя хотят убить! - Я придумал?! Ты считаешь, что я придумал? – голос вновь срывается, хрипит: боже правый, неужели Марин в ярости? - Повторяю: я считаю, что ты перенервничал и… - Да шёл бы ты нахуй с такими заявлениями! – еле заметно проскакивает дрожь: нервы аттракциона пережить не смогли. – Я с тобой делился всем, что знаю, и предполагал, что ты меня услышишь, но ты, блять, как обычно, слышишь только, сука, самого себя! Нахуя я тогда вообще тебе что-то рассказываю, если тебе так похуй на мои слова? - Нет! Нет, мне не… - Ты вообще, нахуй, не меняешься, Аркаш! – грубо перебивает Марин, вообще уже не обращая внимания на то, что Аркаша вроде даже смог немного успокоится. Тут же становится ясно, кто действительно отпустил тормоза: – Что тогда, что сейчас – тебе вообще на всех насрать! Никого не слушаешь, зато сам постоянно невъебаться умный: каждого, блять, поправишь и сам скажешь, что человек выдумал, а что нет. Тебе хоть самому от себя, сука, не противно? Не противно, что ты ведёшь себя, как мразь ебаная, а? - Слушай, да пошёл ты… – пытается ответить грубостью на грубость, но вновь оказывается прерванным: - Сам пошёл, гондона кусок! – и на сей прекрасной ноте Марин обрывает связь. Вот и всё. Конец концерта. - Выблядок ебучий! – грязно выругивается Аркаша и больно ударяет ладонью прямо по сигналке, не в силах ещё куда-либо деть эмоции. За окном раздаётся неприятный звук гудка. Руки сами тут же закрывают лицо, в попытке стереть весь гнев, который, по ощущениям, чуть ли не сочится прямо через кожу, минуя даже преграду в виде пальцев. В голове всё никак не утихнет: вот за что ему всё это? Чем он так провинился, что теперь попадает в настолько абсурдные ситуации? Десять минут назад он нёсся с целью помочь, чем только сможет, а сейчас что? За две минуты поссорился, да так, что всего потрясывает от гнева! Ещё и в очередной раз услышал, что он – грёбанный, сучий эгоист – ну что за сказка-то! Прям то, что нужно, чтобы отлично завершить этот конченный вечер! Ура! Машина мягко разворачивается и идеально паркуется в указанное разметкой место. На дисплее тут же высвечивается вопрос: «Заглушить двигатель?», но Аркаша его игнорирует, молча глядя на свои колени сквозь не до конца сомкнутые пальцы. На душе мерзко, как никогда, всё тело, будто из стали, хотя про ноги можно сказать только обратное: они-то, как раз, словно из самой пушистой и самой настоящей ваты. Сейчас его будто вывернули наизнанку, растоптали, окунули в грязь прямо с головой, не дав даже отдышаться, и теперь оставили сидеть, размышлять с собой наедине, мол, пусть подумает о том, какой дряни успел наговорить. В груди тяжело, обида давит, злость медленно сходит на нет. Робким движением дверь приоткрывает рациональность: неужто прав Марин? Неужели он его не слышал или в какой-то момент прекратил слышать? Неужто и вправду ему стало давно насрать на все его переживания? Неужто он забил? Неужто предал? Не… Нет. Нет. Нет. Всё-таки нет, Марин неправ: как ему может быть насрать? Он волновался, правда, волновался, даже думал, как помочь, но всё же речь никогда не заходила об убийстве! Марин ведь даже толком про начальницу ему ничего не говорил, и про их «особенные отношения» сказал только относительно недавно: как уж тут понять, что всё завертелось настолько, что ставки переходят не просто на спокойствие, а на жизнь? Как он должен был узнать, что игра зашла так далеко, что из путей остался только тот, который ведёт за грань и без того непривычной реальности? Не телепатом же тут стать, ей Богу, чтобы выяснить, насколько сильную пощечину в этот раз выпишет им многоуважаемая госпожа судьба? «Какая же ебанина» – думает в полном бессилии Аркаша, убирая руки от лица и отстёгивая ремень. Он знал, что примерно неподалёку от парковки, на которой соизволил его оставить автопилот, по правую сторону вроде находится торговый центр и недалеко – какое-то кафе. На его посещении он и решил остановиться, ибо ехать прямо сейчас домой не особо хотелось, а сидеть просто так, в тишине – тоже вариант не лучший (всё-таки вся его машина, как казалось сейчас, была насквозь пропитана недавней ссорой). Пару раз прокляв напоследок развязку сегодняшнего дня и собрав все оставшиеся силы в кулак, Аркаша выходит на улицу, подставляя пульсирующую от боли и перенапряжения голову под холодные капли дождя, с простым желанием хоть немного себя освежить. Это помогает, но ненадолго: начинает пробирать холод, – а потому приходится быстрым шагом направиться сквозь ряды машин к сверкающим в вечернем сумраке вывескам, попутно моля вселенную о том, чтобы он не поскользнулся на каком-нибудь скользком от воды поребрике. Жаль, мольбы не помогают: колено себе всё-таки разбил. И сидя сбоку от окна и попивая горячий чай, он то и дело прикладывал салфетку к больному месту,  в последствии каждый раз замечая на ней «прекрасное», смешанное с влагой красное пятнышко. Красное…

***

В шоке ли Марин с того, чем обернулся разговор с Аркашей? Да. Зол ли он на него? Ещё как. Обижен ли? Не без этого. Но стало ли ему легче? Мать твою, ни капли. Он заходится в кашле, делая очередной глоток воды. Из приоткрытого окна на кухне доносится шум усиливающегося дождя, а до его оголённой спины долетают робкие, слегка колючие касания прохладного ветра. В голове не укладывается: вроде бы он ничего такого не сделал и не сказал, чтобы получить настолько грубые слова от друга, ещё и с такими нотками, будто он теперь – главный, блин, виновный. Да, конечно, он сам сорвался, сам его ещё и обозвал (причём несколько раз), но ведь в самом начале, когда Аркаша ещё вовсю ехал к нему домой, разве можно было так наплевательски отнестись к его переживаниям? Он буквально обвинил его, чуть ли не прямо намекая, что он поднял его на уши вообще без какой-либо серьёзной причины, будто просто от нервов, даже усталости. «Я ради чего сейчас подорвался? Чтобы твою новую должность обсуждать?» Слова больно бьют по сердцу, распаляя жар в груди. «Ты просто нервничаешь». Но волна злости проходит быстро: остаётся только ноющая пустота. «Это ты сейчас придумал, будто тебя хотят убить!» И так бесконечным циклом: то одна, то другая фраза, но каждая, как хлыст, рассекает, пробивая его до самых нервных окончаний, словно в попытке заставить его чуть ли не взвыть от несогласия и невозможности переубедить. Да, чёрт возьми, да, он рассчитывал на Аркашу! Ждал, что тот, хотя бы как-то подтвердит его ощущения, его переживания. И пусть был уверен в них сам, он всё же нуждался в его поддержке, в его словах, даже, можно сказать, какой-никакой заботе. Возможно, это глупо, возможно, до смешного наивно, но к кому ему ещё можно было обратиться, кроме него? Сказать коллегам по работе? Выдать бедолаге-инженеру, которому и без него проблем хватает? Нет уж, лучше увольте: никому он свою слабость так просто не покажет. Тем более тем, кто его слабости никогда и ни за что не примет, ведь как вообще её принять, когда «стабильные» в глазах этих людей – просто нервные до невозможности существа? Новый глоток даётся с трудом: ком в горле ощущается, как реальный. Пальцы нервно сжимают край столешницы, в груди оседает тяжесть, заставляя вздрогнуть. Было очень тяжело принимать тот факт, что Аркаша так просто отнёсся к его словам, будто действительно не знал всего, что рассказал ему сам Марин и, что он слышал от «своих». Конечно, можно списать на то, что компании-конкуренты часто говорят о друг друге много гадостей, а потому нет смысла верить им без доказательств, но чем же не доказательства его собственные слова? Да, именно его настоящие, искренние слова. Ведь каждый поход в бар, каждая встреча и везде – иногда вскользь, иногда прямо: «Мне кажется, что она странная» «По-моему они там все психованные какие-то» «Они вроде спокойные, но что-то в них не так». И всё это было сказано вслух, даже когда оба были трезвы и в привычном расположении духа, без лишних эмоций. Неужто Аркаша и тогда его не слышал? Неужто нагло игнорировал его негласную просьбу помочь разобраться в ситуации, в догадках? Просто забивал, просто ни во что не ставил, будто уверенный, что Марин, если вдруг, справится со всем сам. Да, конечно, такие выводы логичны, но когда это длится больше года и не имеет перерыва, разве можно быть настолько убеждённым в его безграничной силе? Разве можно так просто оставлять всё без внимания? Разве… «Опять себя жалею» – в раздражении думает Марин, устало проводя рукой по волосам. Мысли бродят по кругу и конца этому хороводу совсем не видно: что ж, похоже пора спать. Покидая кухню с полупустой кружкой в руках, он случайно встречается взглядом с собственным отражением в зеркале, расположенном в тёмной ванной комнате. Марин видит себя практически нагим, лишь в одних чёрных трусах: полумрак приятно очерчивает его фигуру, а свет от лампы в спальне заманчиво подсвечивает чуть ли не каждый мускул на его груди, торсе, плечах. Однако это всё равно не помогает скрыть той сутулости, которая заставляет силуэт выглядеть как-то странно, той помятости, которая превращает его в какого-то неестественного, непривычного. Он сам себе не кажется знакомым, будто тело всё ещё его, всё ещё такое, каким он его помнит, но почему-то так или иначе какое-то непохожее, отталкивающее. В своём роде даже пугающее. По началу в ванную зайти было страшно: казалось, если он решится, то увидит себя таким, каким вовсе не должен видеть, – однако какое-то щекочущее, глубоко запрятанное внутри где-то под сердцем, любопытство заставляет его взять себя в руки и нерешительно, словно пересекая границу между мирами, ступить на холодную плитку, погружаясь во мрак неосвещённой комнаты. Пальцы сами находят выключатель – загорается свет. Он немного слепит Марина, оказывается слишком ярким, а потому приходится парой махинаций убавить его до приемлемого, оставляя по углам уютный полумрак. В зеркале теперь он видит себя чётко, но от этого как будто становится только хуже: заметно, как отросла  борода, с волосами – не лучше, под глазами – круги (не прям явные, но тем не менее), да и вообще весь он теперь выглядел каким-то неухоженным, небрежным, будто решил внезапно забить на самого себя. И это странно, ведь ему всегда не было чуждым привести себя в порядок, сделать так, чтобы он нравился в отражении самому себе и мог, не страшась, выйти в люди. Он не стремился запускать себя, даже наоборот, иногда продумывал заранее, когда ему стоит сходить подстричься или даже купить новую одежду, но в последнее время, а точнее недели три или чуть больше, он стал избегать возможности улучшить свой внешний вид, будто даже не особо осознанно: то это отложит на завтра, то другое, то третье, а потом – так и забудет. И ведь неправильно: зачем отвергать шанс стать приятным внешне в собственных и чужих глазах, когда на это есть время и деньги? Неужто на него напала лень? Или то – звоночек, мол, депрессия уже у порога, давай уж, принимай гостей? Или нет? Или да? А, может… А может, он не так уж и виноват в этом? Вдруг всё перечисленное – ложь, глупость, чистое предположение, простая, ничем не подтверждённая теория. Может, на самом деле он просто хочет себе помочь? Хочет себя спрятать? Хочет себя обезопасить? О да, именно обезопасить. Ни больше ни меньше. Сделать так, чтобы его не тронули, оставили без внимания. Чтобы не заметили, чтобы определили, как негодного, чтобы наконец бросили в чулан, как ненужную игрушку. Он хотел стать неинтересным, неприятным, и всё – конкретно для того, кому очень важна его внешность, его, так называемая, привлекательность. «А ты не хочешь остаться?» Больно. Рука неосознанно, будто защищая, касается шрама на груди. Становится неуютно. Шрам был относительно свежим, только недавно полностью зажил, оставив после себя белую, объёмную полосу. Марин помнил, как получил его, хотя на самом деле усердно старался забыть, ибо гораздо проще было бы не знать, нежели признавать в очередной раз проявленную слабость: Тогда он, нехотя, согласился с ней остаться и сделал, как она хотела. Был расчёт, что всё закончится быстро, а оттого ничего с ним случится не успеет, однако всё круто обернулось против: она напоила его, он остался до утра и позже мало что помнил из того, что делал сам и что делали с ним. Но всё же одна деталь смогла ему напомнить: размазанное пятно засохшей крови прямо на груди, знаете ли, очень здорово возвращает воспоминания. Он пропил несколько дней, в отчаянных попытках забыться. Наверное, то был первый раз, когда осознание ударило в голову настолько сильно: из игры пора валить. И как можно, как можно, чёрт возьми, скорее. Грудь вновь опаляет боль, за ней следует холодная волна страха. Взгляд поднимается выше: он замечает ещё один шрам. Вот он, еле заметный, прямо на шее. Самый болезненный из всех. Тогда она слишком заигралась и полоснула ему по шее ногтями со всей возможной силой. Марин не помнил остановился ли в тот момент или, опьянённый, продолжил, даже не возмутившись, однако позже, когда уже был совсем трезв умом, он испытал столько боли и настолько искреннее отвращение не только к ней самой, но и ко всем возможным актам, которые так или иначе успели случится между ними, что даже на некоторое время закрылся в самом себе, не желая делиться своим стыдом хоть с кем-нибудь, даже с Аркашей. Да, казалось бы, глупая причина: царапины что ли испугался, в самом деле? Однако, как бы то не выглядело со стороны, правда была гораздо жестче, пусть и не хранила в себе невероятно большой тайны: ему не нравилось, что каждый их секс, каким бы он ни был сам по себе нежным или наоборот более грубым, рано или поздно доходил до точки и оборачивался чем-то, что больше напоминало насилие, смешанное с каким-то до противного животным желанием. Естественно, всё делалось не по воле Марина: Надежда сама уводила всё в садистскую стезю, дабы самой получить удовлетворение от подобного (прошу заметить, без подручных средств) и при этом запутать всё так, чтобы в последствии не попасть под подозрение насчёт собственных своеобразных наклонностей. Долгое время он это игнорировал, стараясь не попадаться под горячую руку, но потом терпению, что ожидаемо, пришёл конец: надо было отстаивать своё право на нежелание такого рода странных игрищ. Однако его замечания Надежда (кто бы удивился) игнорировала, мастерски делая вид, что никаких особенных фетишей у неё нет и быть не может, а «царапинки» – чистая случайность, и при этом продолжая вытворять всё, что ей заблагорассудится, только уже под некоторым сопротивлением Марина. И какое-то время эта схема криво-косо работала: он мирился и молчал. Но всё же пик был достигнут: Марин просто перестал что-либо чувствовать к ней. Злость, обида, страсть, желание – всё в утиль и без возврата. Их больше не было, больше не было и её. А затем, когда не стало искренности, пропал и он. Осталось только пустое, мелкое «ничто». Его взгляд всё ещё скользит по шраму: он не горит желанием дотронуться до него, ему достаточно лишь взглянуть. Однако начало положено, остановить себя уже – грех: пора наконец коснуться, пора наконец увидеть. Приходиться вновь поддаться чарам любопытства и протянуть руку к очередной белой полоске, заранее приготовившись к новому всплеску отвращения. Ладонь медленно поднимается: от груди к ключице, чуть-чуть соскальзывает вправо, доходит до плеча. Аккуратно вновь идёт выше, приближаясь чуточку нехотя. Отражение беспрекословно повторяет за ним, сокращает расстояние. Сантиметр за сантиметром, чуточку ближе, чуточку бережнее и… И в ту секунду, когда его собственные пальцы наконец коснулись шрама, на коже почему-то он ощутил далеко не их, а чьи-то другие. Совсем другие. И нет, даже не чужие – именно другие. Знакомые. Ох, до какой же желанной боли знакомые: Они были чуть тоньше, чем его, немножко длиннее, но цепкости им было не занимать. От их прикосновений отдавало жаром, где-то робко просачивалась грубость, но почему-то на самых-самых кончиках, где прекращало царствовать желание, разливалась какая-то туманящая разум нежность, о существовании которой он успел давным-давно позабыть, окончательно потонув в омуте боли и беспросветного безволья. Впервые за долгое время касания говорили с ним лаской, даже каким-то трепетным шёпотом, в котором то и дело угадывалось мягкое, еле уловимое для слуха, но такое чёткое для сердца: «Ты же хотел так?» Впервые за эти сумасшедшие года он ощутил, что нужда в тепле никуда не делась, просто притупилась, и в конце концов проявила себя снова. Пусть и слегка по-новому: Она как будто что-то требовала. Причём требовала взамен, за то, что с ней так обошлись, заставили пропасть в пучинах грубости и приглушенного страдания: она хотела, чтобы касания не просто изменились, а прям-таки стали новыми, доселе неиспробованными. Словно они должны были проявиться далеко не чистой нежностью, а целой квинтэссенцией из чувственности, страсти и любви, укутанной в тонкую, словно шёлковый платочек, сладость. И более того: она требовала нечужих касаний. Она желала именно конкретных, запрещала даже рассмотреть иные варианты, из раза в раз выводя в фантазии один лишь знакомый образ. Даже силуэт. И было ясно, что теперь она не даст забыть: она восстала, чтобы жить, из пепла вновь взлетела Фениксом, и снова требует тепла. И ей нельзя отказать, ведь она больше не пропадёт в забвении: она, нужда, теперь сильнее и резвости своей точно жалеть уже не станет. Ей пора броситься в новое, пора показать себя, пора взглянуть на этот мир, пора построить новое. И пора не только ей, пора и тому, кто всё это время держал её в плену. Пора каждому из них, светлая пора. Им пора признаться, пора открыться. И… Марину пора проснуться. Пелена медленно спадает с глаз, Марин промаргивается, снова видя себя в зеркале, и резко отдёргивает руку. Сердце колотиться невыносимо звонко, будто даже ударясь о грудную клетку. В полном недоумении он рассматривает руку в тусклом свете лампы: Его. Его рука. Ничья больше. Только его. - Бредятина. – разочарованно, а оттого и быстро бубнит себе под нос он, стремительно покидая ванну: хватит на сегодня впечатлений. Свет резко выключается, наступает темнота. Бедная кружка так и остаётся стоять около раковины, в печали ожидая следующего, не менее удивительного утра.

***

Надежда с удовольствием опускается в кресло, ленивым движением сбрасывая с ног каблуки и устраиваясь поудобнее. Сегодня она остаётся допоздна: наслаждается возможностью пользоваться своим до неприличия уютным кабинетом. Он был ей уже давно, как дом, и подобная практика являлась даже нормой и не только для неё, а для всех, кто обладал своим пространством на работе: что президент, что простой работяга – многие выбирали отсыпаться и вообще проводить большую часть жизни в собственных кабинетах. Ибо, а чем плохо? Всё обустроено, везде – комфорт и безопасность, никто не сунется с лишними претензиями, платой за жилье – ну, не мечта ли, правда? Чуть ли не сказка! Вот так думала и Надя, в очередной раз оставаясь с собой наедине. Пробило одиннадцать часов вечера. В кабинет лёгкими шагами, чуть ли не летя, заходит её верный и уже знакомый нам (и Марину в том числе) секретарь. Ему позволено входить без стука и без ожидания: здесь он не гость. Тут его ждут в любое время и в любую погоду, ибо его несомненно приятное общество – лучик света в тёмном царстве. Он всегда спокоен, всегда обходителен и сам – абсолютный заложник такта. Не было случая, когда с ним рядом становилось скучно и неловко: стоит ему заговорить, а собеседнику ответить, так тут же образовывалась наикрепчайшая связь, в которой тонул каждый, кто не успевал вовремя остановиться, пресытившись беседой. Лениво зевая, он еле-еле машет ей рукой в знак приветствия и тут же направляется к шкафчику со спиртным, по-хозяйски шаря рукой то в той, то в другой полке в поисках стакана. На секунду от отрывается от своего занятия и насмешливым тоном заявляет: - Мне птичка нашептала, что вы кого-то в «печь» сослали? - Да-а, было такое. – отвечает она, снимая очки и кладя их на стол. – Ну а что мне с ним? Нянчиться что ли? Уволиться он решил, кабель хренов. - Согласен, абсолютная бестактность. – кивает он ей, не глядя на стакан: и так знает, что нальёт, сколько нужно. – Но я бы всё же не сказал, что он ничего не заподозрил. - А что он успел понять? – напрягшись, спрашивает Надежда. Не дай Бог, этот дурак узнает про «жучков»: крик такой поднимется, что потом несдобровать. - Он понял, что его хотят по-быстрому убрать. – отвечает ей он и подходит поближе, не торопясь попивая удачно найденный какого-то местного разлива алкоголь (что-то среднее между шампанским и крепким коньяком). - А-а-а, – облегчённо выдыхает Надя, улыбаясь. – Ну это ещё ладно: и идиоту ясно будет, чем чреват такой расклад. Главное, чтобы… - Про слежку он ничего не знает, даже не тревожьтесь. – мягко улыбаясь в ответ, он оставляет стакан на столе и занимает своё уже привычное место сзади её кресла. Постоянная слежка – явление для компании EITL совсем не новое: тут уж они себе не отказывали ни в чём. Самые разные устройства, от подешевле, до самых навороченных, от очевидных, до абсолютно незаметных, но у каждого есть только одна цель – передать то, о чём говорит и что делает в данную секунду любой сотрудник. Будь то уборщик, будь то инженер, да тот же начальник отдела – каждый попадал под зоркий глаз системы, пусть иногда об этом и не знал. Конечно, за всеми следила не начальница лично: для этого у неё и есть близкий секретарь. Однако и на его долю, даже при условии заключения контракта и предоставления полной свободы, всё равно выпадала слежка, ибо, как известно, доверять можно, но проверять – нужно, а  потому пара зорких глаз всегда имела за собой другую и даже лучше предыдущей. И таково лицо стремления к прогрессу: если знаешь, что кто-то умеет больше, чем ты, сделай так, чтобы ни одна душа не смогла остаться без внимания. Пусть все, как на ладони, и тогда пощады не получит никто. Пусть никто не проскочит незамеченным, и тогда наступит мир. Пусть в руках будет всё и одновременно ничего. Пусть, и только так. И закон этот един: будь лишь на той вершине, с которой видно всё. И никак иначе. Потому что положение обязывает. Обязывает видеть. Она даже не ждёт его просьбы и мгновенно легким движением стягивает с себя водолазку, оставляя спину и плечи практически оголёнными (даже лямки лифчика приспускает). Тут же тёплые, слегка шершавые ладони касаются её горячей кожи, мягко нажимая подушечками пальцев на редкие, маленькие родинки, а затем, нежно поглаживая, переходят к аккуратным надавливаниям и привычным круговым движениям сначала по лопаткам, потом повыше, потом ещё, чуть точнее, чуть сильнее и уже – на шее. И так приятно, до крайности ласково. Даже с чувством. Мысли медленно утопают в неге, голова немного тяжелеет. Он мягко подставляет руку, даря возможность Наде полностью расслабить шею и опуститься подбородком прямо на ладонь. - Он оказался догадливым, но ему никто не поверил. – произносит он, прерывая тишину и продолжая плавно двигать уже одной рукой. Его тон спокоен, как никогда, слова, слетающие с уст, становятся практически мелодией, ощущаются, как мёд, медленно растворяющийся в горячем чае. - Правда? – мурчит Надя, поддаваясь приятным ощущениям: господи, как же она соскучилась по хорошему массажу. Неужели сегодня был настолько долгий день? – А кто ему не поверил? Кому он успел рассказать? - Своему другу. – отвечает и тут же в ответ получает быстрый жест, мол: «Продолжай, хочу знать больше». Он ловит его молниеносно, принимаясь усердно копаться в голове. И вот, пару секунд прокашлявшись и окончательно собравшись с мыслями, секретарь чуть ли не дикторским голосом и манерой поисковой системы начинает слегка лениво перечислять: – Основная информация такова: его зовут Аркадий Романович Барсуков, полных лет ему сейчас тридцать пять, «стабильный», неравнодушен к машинам, занимался когда-то музыкой, имеет страсть к вокалу, но пока не знает, как и куда следует его применить. Сейчас он проживает в восемнадцатом корпусе новостроек из двадцати, стабильно получает пособия по «тяжело перенёсшему», работает в компании MPP и является их же рекламным лицом на пару с таким человеком, как Михаил Акимов. Внезапно Надежда напрягается, да так, что её мышцы под его руками прямо каменеют, хотя, казалось, она уже давно расслабилась и была готова забить вообще на всё на свете. Как несложно догадаться, сильнее всего её зацепили лишь несколько фраз – «компания MPP» и «Михаил Акимов» – и особенно тот факт, что почему-то раньше ей об этой информации слышать не прям уж доводилось. - М-м-м, очень интересно. – произносит она, всеми силами стараясь выглядеть такой же спокойной, как и прежде. – А почему я не знаю о его «интересном» друге? - Каюсь, посчитал, что он нам помехой не станет. – тут же признается секретарь, ничуть не дрогнув, и возобновляет прерванный массаж: доделать-то нужно. - Проблема не в том, как ты это посчитал. – произносит Надя, вновь поддавшись его настойчивым движениям. – Момент, который меня беспокоит, всего один: он распиздеть им что-нибудь успел? - О, а это очень интересный вопрос! – хищно улыбаясь, заявляет он, тихонько опускаясь губами к её уху и с усмешкой добавляя: – Ни-че-го! Обернувшись, она удивлённо вскидывает бровь, мол: «Не шутишь что ли?» Тот в ответ лишь кивает головой и лёгким движением руки возвращает её в прежнее положение, намекая, что спросить можно и без лишних телодвижений. Надя задумывается, рассуждая вслух: - Очень интересно. – произносит она, постукивая пальцами. – Как думаешь, нам придётся разобраться ещё и с ним? - Пока не уверен. – руки уже просто гладят, массаж всё-таки сходит на нет. – Но вполне возможно: кто знает, что он решит учудить, если всё же что-то заподозрит. - Думаю, надо будет его осадить, если он заявится прямо к нам. – пожимает в раздумьях плечами Надя и тянется к стакану. – За пределами его мало кто послушает: «стабильные» здесь – кучка городских сумасшедших. - Да. – отвечает кратко он, принимая напиток в руки, и бессмысленно добавляет, за секунду забываясь: – Думаю, именно так. За окном темно: ночь полностью захватила город. Дождь всё ещё постукивает по стеклу, но уже без энтузиазма, будто впадая в дрёму. Где-то внизу, на десять этажей ниже, всё также оживленно: кто-то гуляет, кто-то старается пропасть среди громкой музыки и литра алкоголя. Однако здесь и сейчас, когда небоскрёбы огнями царапают небо, а двери плотно закрыты, оставляя их двоих в полном праве творить, что вздумается, время всё же замедляет ход: жизнь оставляет им шанс развлечься, как только будет угодно. Главное – не упустить момент, иначе вдруг «завтра» не настанет, а они так и застрянут здесь, в безвременье: такие отчаянные и такие опоздавшие. - Ну, устраивайся. – шепчет наконец она, указывая на диван. – Не зря же ты пришёл, правда?