Obsession

Сентябрьский Сеул задыхался от липкой, затяжной жары, но в подвальной галерее района Ханнам-дон пахло исключительно сырой штукатуркой, дорогим парфюмом и засыхающим маслом. Хёнджин стоял посреди полупустого зала, скрестив руки на груди, и рассеянным взглядом провожал редких посетителей. Его выставка подходила к концу, критики пели дифирамбы его «смелому видению человеческой уязвимости», но сам Хёнджин чувствовал лишь глухую, омерзительную пустоту. Его последние работы казались ему мертвыми. В них было мастерство, но не было искры. Ему до тошноты надоели профессиональные модели, чьи лица умели принимать любую нужную гримасу за долю секунды, но оставались абсолютно пустыми внутри. Хёнджину нужен был не холст. Ему нужен был проводник. Колокольчик над тяжелой стеклянной дверью звякнул, впуская внутрь прохладный вечерний воздух и парня в безразмерной серой толстовке. Он выглядел так, словно ошибся дверью или просто прятался от начинающегося снаружи дождя. Волосы слегка промокли, на носу смешно устроились круглые очки в тонкой оправе, а в руках он сжимал пластиковый стаканчик с остывающим кофе. Это был Ян Чонин. Студент второго курса архитектурного факультета, который просто бежал мимо, спасая чертежи от ливня. Хёнджин не шевелился. Он замер, затаив дыхание, словно хищник, завидевший редкого зверя. Свет от трекового прожектора упал на лицо вошедшего парня под углом в сорок пять градусов, идеально очерчивая линию его подбородка, необычный, почти лисий разрез глаз и мягкие, пухлые губы, которые тот нервно покусывал, оглядывая дорогие полотна. В этом парне не было фальши. Каждое его движение, от того, как он поправлял съезжающие на переносицу очки, до того, как он удивленно приоткрывал рот, рассматривая контрастные мазки на картинах Хёнджина, дышало абсолютной, нетронутой чистотой. Это был чистый лист. Белый холст, который Хёнджин искал последние два года. Хёнджин медленно двинулся навстречу, намеренно стуча каблуками туфель по бетонному полу, чтобы не испугать своего нежданного гостя. Чонин вздрогнул, обернулся и наткнулся взглядом на высокого, безупречно одетого мужчину с длинными, завязанными в небрежный хвост темными волосами. В глазах художника горел странный, слишком пристальный огонь, от которого Чонину на секунду захотелось сделать шаг назад, прямо на улицу, под проливной дождь. — Простите, — тихо и вежливо произнес Чонин, слегка поклонившись. — Я знаю, что галерея уже закрывается. Я просто… пережду здесь пару минут, если можно? Я ничего не трону. — Вы можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете, — голос Хёнджина прозвучал мягко, бархатисто, окутывая Чонина странным чувством безопасности, которое на самом деле было лишь иллюзией. — Меня зовут Хван Хёнджин. Я автор этих… работ. Хотя сейчас они кажутся мне совершенно ничтожными по сравнению с тем, что я вижу перед собой. Чонин густо покраснел, до самых кончиков ушей, и неловко переступил с ноги на ногу. Он, конечно, слышал имя Хвана — о молодом гении трещали все арт-журналы, — но никак не ожидал встретить его вот так, лицом к лицу, да еще и выслушивать столь странные комплименты. Хёнджин тем временем подошел еще ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Он бесстыдно, жадно изучал лицо Чонина, запоминая каждую деталь: крошечную родинку возле глаза, текстуру кожи, то, как судорожно сжались пальцы младшего на пластиковом стакане. — Вы когда-нибудь думали о том, чтобы стать моделью? — прямо спросил Хёнджин, слегка наклонив голову набок. — Нет, не для подиума. Для меня. Мне нужно написать портрет. Один единственный портрет, который спасет меня от творческого тупика. И я чувствую, нет, я знаю, что это можете быть только вы. Чонин растерялся. Он планировал провести эти выходные за скучными чертежами перекрытий, а не в студии знаменитого художника. Но в фигуре Хёнджина, в его умоляющем и одновременно властном взгляде было нечто такое, чему Чонин просто не смог противостоять. Это казалось началом какого-то невероятного приключения, шансом прикоснуться к миру высокого искусства. К тому же, Хёнджин предложил такую сумму за несколько сеансов позирования, которая покрыла бы его расходы на учебу за целый семестр вперед. — Я… я никогда этого не делал, Хван-сси, — пробормотал Чонин, пряча взгляд. — Я не умею позировать. Я, наверное, буду слишком зажатым. — Мне не нужно, чтобы ты умел, — Хёнджин незаметно перешел на «ты», и его голос стал еще тише, интимнее. Он протянул руку и аккуратно, едва касаясь, поправил воротник промокающей толстовки Чонина. Его пальцы, холодные и пахнущие терпким парфюмом, на секунду мазнули по теплой коже шеи младшего. Чонин сглотнул, почувствовав, как по спине пробежали странные мурашки. — Просто будь собой. Приходи завтра в мою мастерскую. Адрес я тебе пришлю. *** На следующий день Чонин стоял перед дверью старого индустриального здания в районе Сонсу-дон. Поднявшись на последний этаж, он толкнул тяжелую железную дверь и оказался в огромном лофте с панорамными окнами во всю стену. Здесь было светло, хаотично и невероятно красиво. Повсюду стояли подрамники, валялись тюбики с краской, висели куски фактурных тканей. Хёнджин встретил его в простой белой рубашке с закатанными рукавами, на которых уже виднелись свежие мазки темной краски. Он выглядел расслабленным и бесконечно счастливым при виде Чонина. Первый сеанс прошел на удивление легко. Хёнджин усадил Чонина на деревянный стул посреди зала, выставил свет так, чтобы полутени подчеркивали его хрупкость, и устроился за огромным мольбертом. Сначала Чонин ужасно нервничал. Он сидел прямо, боясь пошевелиться, его мышцы затекли, а дыхание было прерывистым. — Расслабься, Йени, — мягко сказал Хёнджин, не отрывая взгляда от холста, где его уголь уже выводил первые контуры. От этого ласкового сокращения имени у Чонина внутри что-то сладко екнуло. — Дыши глубже. Можешь двигаться, можешь смотреть на меня, можешь говорить со мной. Мне нужен ты настоящий, а не каменная статуя. Постепенно Чонин оттаял. Они начали разговаривать. Чонин рассказывал о своих занудных профессорах, о том, как мечтает спроектировать стеклянный дом на берегу океана, о своем детстве в Пусане. Хёнджин слушал с таким упоением, с каким, казалось, никто никогда в жизни Чонина не слушал. Он ловил каждое слово, смеялся над его шутками, а его руки в это время творили на холсте нечто невероятное. Хёнджин работал с бешеной энергией. Его взгляд то и дело перемещался с Чонина на полотно, и в эти моменты он казался Чонину кем-то одержимым, но одержимым исключительно искусством. Это восхищало. Сеансы стали регулярными. С каждым днем Чонин проводил в студии всё больше времени. Хёнджин окружил его невероятной, почти удушающей заботой. Каждый раз, когда Чонин приходил, его ждал его любимый латте с ванильным сиропом и легкие закуски. Если на улице было прохладно, Хёнджин лично набрасывал на его плечи мягкий шерстяной плед. — У тебя потрясающая пластика рук, — восхищенно говорил Хёнджин во время третьей недели их работы, подходя к Чонину со спины, пока тот сидел на стуле. Хёнджин наклонился, его дыхание опалило ухо Чонина, а длинные пальцы мягко легли поверх ладоней младшего, переплетаясь с ними. — Смотри, как свет падает на твои пальцы. Это же чистое совершенство. Ты возвращаешь меня к жизни, Йени. До тебя я был слеп. Чонин сидел замерев, боясь нарушить этот момент. Его сердце стучало как сумасшедшее. Ему казалось, что между ними рождается нечто прекрасное, глубокое и романтичное. Он видел в Хёнджине ранимого творца, который нашел в нем свою музу, свою тихую гавань. Чонин чувствовал себя особенным, избранным. Он еще не понимал, что для Хёнджина «вернуть к жизни» означало полностью присвоить. Он не замечал, как Хёнджин аккуратно, слово за словом, внушал ему, что его друзья из университета слишком поверхностны и не способны оценить его тонкую натуру. Он не замечал, как Хёнджин заставлял его переодеваться в ту одежду, которую покупал сам — шелковые рубашки пастельных тонов, тонкие цепочки, которые подчеркивали белизну шеи. Хёнджин лепил из него свой идеальный образ, свой личный шедевр. К концу первого месяца Чонин уже практически жил в этой студии, возвращаясь в общежитие только поспать. Он был очарован, ослеплен и полностью поглощен Хван Хёнджином, чьи глаза смотрели на него так, словно во всем мире больше не существовало ни одного живого человека. И на тот момент Чонину казалось, что это самая прекрасная сказка в его жизни.