Obsession

С наступлением октября Сеул окончательно погрузился в затяжные, холодные дожди. Золотая осень, едва успев коснуться крон деревьев, смывалась потоками серой воды, и мир за пределами панорамных окон студии Хёнджина казался размытым акварельным наброском. Внутри лофта, однако, время словно текло по иным, внутренним законам художника. Здесь всегда поддерживалась идеальная температура, пахло дорогим сандаловым деревом, а свет был выставлен так искусно, что Чонин порой терял ощущение реальности, путая день с глубоким вечером. Золотая клетка захлопывалась с едва слышным, мягким щелчком, но Чонин всё еще принимал этот звук за музыку. Изменения происходили незаметно, расползаясь по их будням, как чернила по влажной бумаге. Первым тревожным звонком, который Чонин благополучно проигнорировал, стала пропажа его вещей. Сначала это была пустяковая мелочь — старая, застиранная серая толстовка, в которой он пришел в галерею в их первую встречу. Чонин обыскал всё общежитие, искренне недоумевая, куда она могла деться, ведь он точно помнил, что оставлял её на вешалке в студии. — Хён, ты не видел мою толстовку? Ну, ту, серую, с капюшоном? — спросил он как-то между сеансами, лениво помешивая ложкой остывающий суп, который Хёнджин заказал для него из дорогого ресторана. Хёнджин, стоявший у мольберта с палитрой в руках, даже не обернулся. Его спина, обтянутая безупречной шелковой рубашкой, оставалась идеально прямой. Он сделал точный, выверенный мазок тонкой кистью, и лишь спустя долгую паузу ответил своим привычным, усыпляющим бдительность голосом: — Наверное, ты оставил её где-то в университете, Йени. Да и зачем она тебе? Этот дешевый трикотаж совершенно не идет твоей коже. Он гасит твое внутреннее свечение. Я ведь купил тебе те кашемировые свитера, помнишь? Они сидят на тебе гораздо лучше. Чонин тогда лишь смущенно кивнул, утыкаясь в тарелку. Ему было неловко спорить из-за старой вещи, когда Хёнджин тратил на него целое состояние. Но через неделю исчез его старый блокнот с первыми, еще кривыми архитектурными набросками, а следом — любимый серебряный браслет, который когда-то подарила мама. Чонин злился на свою рассеянность, даже не подозревая, что прямо в этот момент все эти вещи лежали в глубоком выдвижном ящике массивного комода Хёнджина. Они были аккуратно разложены на черном бархате, рассортированы по датам и бережно упакованы в прозрачные зип-пакеты, словно бесценные реликвии. Хёнджин открывал этот ящик по ночам, когда Чонин уходил, брал в руки браслет, еще хранивший запах кожи младшего, прижимал к лицу и часами сидел в кромешной темноте, вдыхая его. Ему мало было обладать Чонином в настоящем времени — он хотел присвоить и его прошлое. Вместе с вещами Хёнджин начал незаметно, но планомерно забирать у Чонина его окружение. Процесс изоляции был тонким, ювелирным искусством. Когда Чонину звонили однокурсники, приглашая посидеть в баре после тяжелой недели, Хёнджин никогда не устраивал сцен. Он просто внезапно бледнел, хватался за левое запястье или висок и тихо, с глубоким вздохом опускался на диван. — Иди, конечно, Йени, — шептал он, натянуто улыбаясь бледными губами. — Не обращай на меня внимания. Просто… у меня снова этот приступ мигрени, а когда ты уходишь, стены как будто давят на меня. Но ты не переживай. Повеселись с друзьями. Я как-нибудь справлюсь сам. И Чонин, разумеется, оставался. Сердце разрывалось от жалости к этому ранимому, одинокому гению, который доверил ему свою душу. Чонин отменял встречи, выключал телефон и весь вечер сидел у ног Хёнджина, мягко массируя его виски или читая ему вслух. Он не замечал, как в эти моменты на губах художника играла едва заметная, торжествующая ухмылка. Друзья из прошлой жизни Чонина постепенно превращались в далекие, надоедливые призраки. Хёнджин методично внушал ему: «Они не понимают тебя так, как я. Для них ты просто удобный староста, объект для списывания. Они пустышки, Йени. Им нужна твоя энергия, а я — единственный, кто хочет её приумножить». И Чонин верил. Граница между его собственной волей и желаниями Хёнджина истончалась с каждым днем. Самым жутким, однако, стало ощущение постоянного, неотступного взгляда. Поначалу Чонин списывал это на паранойю от переутомления. Но со временем это чувство стало осязаемым, тяжелым, как мокрое одеяло. Хёнджин больше не просто писал портрет — он фиксировал Чонина на пленку. Профессиональная зеркальная камера Хвана щелкала почти непрерывно. Хёнджин снимал, как Чонин пьет чай, как он хмурится над учебниками, как засыпает на кожаном диване, сморенный усталостью. Камера стала продолжением руки художника, его третьим, самым хищным глазом. — Хён, пожалуйста, хватит, — слабо протестовал Чонин, закрывая лицо ладонью от очередного щелчка затвора. — Я здесь похож на заспанного ребенка. Давай начнем сеанс, ладно? — Ты прекрасен, когда спишь, — Хёнджин не опускал камеру, его палец методично вдавливал кнопку, делая кадр за кадром. Глаза над объективом блестели лихорадочным, неестественным блеском. — Твое лицо в этот момент абсолютно очищено от мира. Ты принадлежишь только пространству этой комнаты. Ты не представляешь, как это красиво. Я хочу запечатлеть каждую секунду твоего существования. Чонину становилось не по себе. В этом восхищении больше не было романтики — в нем сквозило что-то механическое, пугающее, словно его препарировали заживо. Взгляд Хёнджина, когда тот смотрел на него без камеры, стал тяжелым, собственническим. Он мог часами молча перебирать волосы Чонина, пока тот пытался учиться, и эти прикосновения больше не казались нежными. Они походили на проверку сохранности личного имущества. *** В следующий четверг Хёнджин ушел на деловую встречу с крупным инвестором — это был один из редких случаев, когда он оставил Чонина в студии одного, строго-настрого запретив выходить на улицу из-за «ужасной простудной погоды». Чонин честно пытался заниматься архитектурными чертежами, но духота в лофте стала невыносимой. Ему казалось, что стены, увешанные мрачными, абстрактными полотнами Хвана, сужаются, сжимая его в тиски. В поисках сквозняка или хотя бы чистой тряпки, чтобы протереть залитый чаем стол, Чонин забрел в самый дальний, темный угол студии, куда Хёнджин обычно никого не пускал, ссылаясь на склад старых подрамников. Там, за тяжелым бархатным занавесом, скрывалась глубокая ниша. Чонин протянул руку и отодвинул пыльную ткань. За ней оказалась огромная фанерная стена, полностью, снизу доверху, занавешенная плотным черным полотном. Сердце Чонина почему-то пустилось вскачь, предчувствуя недоброе. Пальцы мелко задрожали, когда он ухватился за край черной ткани и с усилием дернул её вниз. Полотно с глухим шорохом упало на пол, подняв облако пыли. Чонин замер, забыв, как дышать. Кровь отхлынула от его лица, оставив его бледным, как полотна Хёнджина. Перед ним была стена одержимости. Безумный, пугающий коллаж, состоящий из сотен, тысяч фотографий. И на каждой из них был он. Но это не были те снимки, которые Хёнджин делал в студии с его согласия. Здесь были фотографии, сделанные со спины в университетском кампусе. Снимки сквозь стекло витрины кафе, где Чонин три недели назад мимоходом покупал сэндвич. Фотографии, сделанные в метро — Чонин держится за поручень, не подозревая, что объектив находится всего в паре метров от него. Но самым ужасным были кадры, снятые ночью сквозь полуоткрытые жалюзи его собственной комнаты в общежитии. На некоторых снимках Чонин спал в своей кровати, а ракурс доказывал, что фотограф стоял на пожарной лестнице прямо за его окном. Все фотографии были соединены между собой красными нитями, испещрены безумными заметками на полях, сделанными размашистым, узнаваемым почерком Хёнджина: «04:12. Он вздохнул во сне. Слишком далеко от меня», «14:32. Разговаривал с парнем из параллельной группы. Нарушение чистоты. Уничтожить контакт», «Мой. Мой. Мой». В центре этого кошмара висел тот самый серебряный браслет мамы и старая серая толстовка, приколотая к стене тяжелыми канцелярскими кнопками, словно распятая бабочка. Чонин сделал шаг назад, его колени подогнулись, и он едва не упал, наткнувшись спиной на какой-то ящик. Очки съехали набок. Его окатило волной ледяного, парализующего ужаса. Человек, которого он считал своим спасителем, своей родной душой, оказался чудовищем, которое выслеживало его, как добычу, задолго до их «случайной» встречи в галерее. Вся его жизнь последних месяцев была срежиссирована, просчитана и заперта в этой комнате. — Тебе не следовало сюда приходить, Йени, — раздался из темноты коридора тихий, убийственно спокойный голос. Чонин резко обернулся. В дверном проеме, окутанный полумраком, стоял Хёнджин. Он вернулся раньше. На его пальто еще блестели капли дождя, а длинные темные волосы слегка растрепались. В его руке был зажат зонт-трость, который он медленно, с тихим стуком опустил на пол. На его лице не было ни капли стыда или страха разоблачения. Только бездонная, холодная темнота в глазах и мягкая, почти жалостливая улыбка, от которой у Чонина кровь застыла в жилах. Хёнджин сделал шаг вперед, входя в круг света, и Чонин отчетливо понял: из этой студии его живым отпускать никто не собирался. Атмосфера вокруг них сгустилась до предела, превращая некогда уютный лофт в самую страшную ловушку в его жизни.