Вопреки устоям

      Вера сидела на подоконнике прокуренной кофейни «Кофе и Понты» и смотрела, как утро вливает в Петербург порцию серого дерьма. Небо напоминало грязный ватный матрас, а мелкий ледяной дождь делал это утро максимально личным оскорблением.       На ней была безразмерная худи мышиного цвета, джинсы, которые помнили времена, когда она не выкуривала по две пачки «Парламента» в день, и кеды, порванные у большого пальца.       Ее русые волосы, давно не крашеные, торчали из небрежного пучка, словно моток колючей проволоки. Ее острое, скуластое лицо украшала вечная родинка над губой, а глаза, которые в 32 года могли выглядеть то на 25, то на 40 в зависимости от того, сколько дней она не спала, выдавали ее внутреннее состояние.       На данный момент она не спала три дня.       — Ты выглядишь как дерьмо, которое обосрало еще более крупное дерьмо, — жизнерадостно сообщил Кирка, плюхаясь напротив со стаканом рафа и маффином, который он, конечно, не собирался с ней делить.       — Спасибо, Аркаш. Ты, как всегда, образец ебаного такта.       — Я твой единственный друг, который не трахает тебе мозги за жизнь. — Кирка был хорош собой той неброской, уютной красотой, которую женщины путают с гей-радаром. Короткая стрижка, серьга в ухе, шарф, замотанный так, что его мать плакала бы до потери пульса. — Ты чего, опять не спала? Снова смотрела, как Маринка в инстаграме выкладывает фотки с Мальдив?       — Пошла она нахуй, — беззлобно ответила Вера и затянулась так глубоко, что сигарета жалобно затрещала. — Сидоровой я пожелала сгореть в адском пламени еще полгода назад. У меня другая причина.       — Какая? Тебя опять с работы турнули?       Вера выдохнула дым в потолок, наблюдая, как он расползается серым венцом над столиком. В кофейне было шумно, пахло корицей и отчаянием фрилансеров. Где-то сзади какая-то блондинка в норковой безвкусице орала в телефон: «Я сказала, рекламу в запрещенной соцсети мне не надо!»       — Меня не турнули, Кир. Меня попросили «задуматься о векторе развития в другой плоскости». Формулировка ебанутая, правда? Как будто я самолет, который случайно залетел в их дерьмовое издательство.       — Ты им написала про мэра то говно?       — Я написала правду про мэра. — Вера пожала плечами и убрала за ухо выбившуюся прядь. — А в этой стране правда – это такой виагровый член в жопу каждому главреду. Я уже привыкла.       Кирка вздохнул, как заботливая мать-алкоголичка, и пододвинул к ней свой раф. Вера сделала глоток. Кофе был сладким, приторным, с пенкой, которая оставляла усы. Она вытерла их тыльной стороной ладони.       — Верусь, тебе тридцать два. Ты филолог, у тебя мозг, как у сапера, но ты работаешь на дерьмовых сайтах за тыщу рубасов, которые потом тратишь на курево и кофе. Ты когда-нибудь думала, что, может быть, пора забить на журналистику и пойти, я не знаю, в «Магнит» кассиром?       — В «Магнит» берут без опыта унижения? — уточнила она. — Потому что мой опыт унижения уже на уровне докторской диссертации.       — Я серьезно, блядь. — Кирка понизил голос. — Твоя мать вчера звонила мне, представляешь? Спрашивала, не знаю ли я, чем ты дышишь. Я сказал – дышит она дымом и чужой несбывшейся жизнью.       — О, господи. Мать? Опять? — Вера закатила глаза, и это был жест настолько искренний, что Кирка чуть не засмеялся. — Что на этот раз? Она собралась выдать меня замуж за сына своей подруги по даче? Тот, который с козой?       — Нет. Она сказала, что будет говорить с Златой.       Вера поперхнулась дымом. Закашлялась, постучала себя по груди костяшками и уставилась на Кирку так, будто он только что сказал ей, что кремль – это хайп.       — С кем?       — С Златой. Злата Викторовна Коваленко. Твоя крестная, если ты забыла. Нет, погоди, не крестная. Лучшая подруга твоей матери. Та тетка, у которой ты все детство воровала печенье и разбила антикварную черепаху. Которая теперь владеет, блядь, целым архитектурным бюро «Зеркало». Ты серьезно забыла?       Вера не забыла.       Она просто блокировала это воспоминание так глубоко, как блокируют номер бывшего, который звонит в три часа ночи и дышит в трубку своим астматическим дыханием.       Потому что Злата Викторовна, когда Вере было четырнадцать, пришла на день рождения к матери в длинном черном платье с разрезом до бедра и с седой прядью в черных волосах, и Вера впервые в жизни не смогла выдавить из себя ни слова. Она стояла в дверях комнаты, красная как рак, с соком в руке, и смотрела, как эта женщина смеется грудным, хрипловатым смехом и поправляет серьгу-кольцо. Тогда Вера еще не знала, что такое «бисексуальность», «OLDER WOMAN» и «привет, терапия на десять лет вперед».       Она просто поняла: есть красивые девчонки из параллельного класса, есть голливудские актрисы, а есть Злата. И Злата – это ядерная, мать его, бомба.       — Я не забыла, — медленно сказала Вера, гася сигарету в недопитом рафе, потому что жесть ситуации требовала жеста. — Я просто надеялась, что она улетела в Монако навсегда и вышла там замуж за какого-нибудь старого пидараса с яхтой.       — Не улетела. У нее фирма, Вер. — Кирка сделал страшные глаза. — Твоя мать вчера обмолвилась: у Златы сбежал личный ассистент. Женился, сука. Или вышла замуж, я хз. И она теперь в поиске.       — И моя мать решила, что я, отъебавшаяся от жизни журналистка без работы, идеально впишусь в роль прихлебательницы при бизнес-вумен?       — Она решила, что тебя надо спасать, — спокойно ответил Кирка. — И, знаешь, Верусь, с одной стороны, я ненавижу твою мать за гиперопеку. Но с другой – ты правда похожа на персонажа Достоевского, который забыл, зачем вышел из дома.       — Я вышла за кофе. — Она подняла пустой стакан. — Который ты уже выпил.       — Бля, сорян.       Кирка тут же поднялся и пошел за новым стаканом, оставив Веру наедине с собственными мыслями. А мысли были, как тараканы в общаге: шустрые, мерзкие и их слишком много.       Злата Викторовна Коваленко.       Вера закрыла глаза и тут же увидела: веранда загородного дома, лето, ей двенадцать. Злата сидит в шезлонге в льняных брюках и тонкой белой рубашке, закатав рукава до локтей. На носу солнцезащитные очки, на губах – усмешка. Она листает какой-то французский журнал, а Вера делает вид, что читает «Гарри Поттера», но на самом деле считает родинки на ключицах Златы.       Потом был эпизод, который Вера никогда не рассказывала даже Кирке, потому что стыд был такой плотности, что его можно было резать ножом.       Когда ей было семнадцать, мать попросила Злату «повлиять» на Веру, которая хотела поступать на журфак. Злата пригласила ее в свой кабинет – первый офис, маленький, но уже пахнущий деньгами и властью. Она тогда сказала: «Журналистика – это умение продавать свою совесть. Ты готова торговать соплями, Вера? Нет. Ты слишком гордая. Иди в филологию, научись понимать, как устроены слова, а потом уже делай из них оружие».       Вера тогда чуть не поцеловала ее. Прямо в кабинете, наплевав на стопку договоров и кофе на столе. Не поцеловала. Но до сих пор помнила этот запах – дорогой табак, кожа кресла и что-то цветочное, неуловимое, как обещание.       — Вер, я купил тебе лавандовый раф, потому что ты девка истеричная, а лаванда успокаивает, — Кирка вернулся и поставил перед ней стакан. — И хватит там медитировать с закрытыми глазами. Я знаю этот взгляд. Ты сейчас вспоминала ее, да?       — Кого? — Вера взяла стакан, обожгла пальцы, но не показала вида.       — Злату Валерьевну? Викторовну? Эту твою лесбийскую фантазию на час пик.       — Она не лесбийская, — огрызнулась Вера. — Она просто… женщина. Которая умеет носить брючные костюмы так, что у мужиков яйца синеют.       — У тебя тоже, судя по твоему лицу, — усмехнулся Кирка. — Ладно, давай по фактам. Твоя мать сказала, что позвонит Злате сегодня. Если та согласна на собеседование – ты идешь. Без вариантов. Иначе мать лишит тебя «моральной поддержки», то есть перестанет носить тебе супы, когда ты будешь лежать в депрессии.       — Я ни разу не лежала в депрессии.       — Ты лежишь в депрессии сейчас. Ты три дня не спала, потому что пересматривала старые фото своей редакции, где тебя унижали. Иди нахуй со своей гордостью. В «Зеркале» платят в десять раз больше, чем ты получала за свои статейки про открытие новых мусорных полигонов.       Вера молчала, глядя, как пузырьки пенки лопаются на поверхности рафа.       Кирка прав. Как всегда, сука, прав.       Денег нет. Работы нет. Мать – уже на грани инфаркта. А ей, Вере Сергеевне Соболевой, за тридцать, и самый яркий сексуальный опыт за последний год – это сон про одноклассницу, которая стала стоматологом и сделала ей анестезию слишком нежно.       — Если она скажет «ты для меня как дочь», — тихо сказала Вера, — я выпрыгну из окна ее офиса.       — У нее окна наверняка не открываются, — резонно заметил Кирка. — С последними сокращениями рабочих мест по стране сейчас везде система «умное остекление», блядь. Хуй сиганешь.       — Вот же ж, — Вера сделала большой глоток и обожгла горло. — Допустим, выбора-то у меня особого нет. Но если эта женщина будет смотреть на меня своим взглядом «о, котенок вырос», я сломаю ей нос.       — Ты не сломаешь, — улыбнулся Кирка. — Ты влюбишься в нее снова. Как в четырнадцать лет.       — Пошел ты, Аркаша.       — Обязательно. После того, как напьюсь за твое будущее унижение.       Они вышли из кофейни под мелкий, противный дождь. Вера натянула капюшон, Кирка раскрыл дурацкий зонт с единорогами. Дворники машин шлепали по лужам, где-то орала сигнализация, и город дышал сыростью и равнодушием.       Вера зажгла новую сигарету, несмотря на дождь, и подумала: «Я иду работать к женщине, которая когда-то разбила мне сердце, даже не узнав об этом. Что может пойти не так?»       — Ладно, — сказала она вслух, выпуская дым в серое небо. — Звони матери. Скажи, что я согласна. Я не могу, у меня мобила разрядилась.       — Ага, ща, сама звони, — Кирка сунул ей под нос свой айфон. — Твоя мать, твои танцы с бубном. Я не хочу быть посредником в этом цирке.       Вера закатила глаза, но трубку взяла. Нажала на имя «Соболева старшая» в контактах, приложила к уху. Гудки шли долго, как приговор.       — Алло? — голос матери звучал настороженно, будто она ждала звонка от коллекторов.       — Мам, это я.       — Верочка! — тут же потеплело. — Ты передумала? Ты согласна? Только не вздумай опять включать свою гордыню, эта работа – шанс, ты понимаешь? Златка – женщина серьезная, она не будет с тобой сюсюкаться, но она…       — Мама. — Вера перебила, затянулась и почувствовала, как никотин щиплет легкие. — Я согласна. На разговор. Просто разговор. Ты ей уже звонила?       — Звонила. — В голосе матери прорезалась деловая нотка, которую та включала только когда речь шла о распродажах в «Лэтуаль» или о карьере дочери. — Она сказала: «Пусть приезжает завтра в десять утра. Набережная, 14, бизнес-центр „Северная башня“. Офис на двенадцатом. И пусть не опаздывает, она терпеть не может ждать».       Вера мысленно представила себе Злату, которая ждет и нервно постукивает пальцем по столу. У нее всегда были длинные, красивые пальцы, при взгляде на которые Вера неосознанно начинала покусывать нижнюю губу.       — Я не опоздаю, — сказала Вера. — Но, мам, я ничего не обещаю. Если там окажется, что я должна приносить ей кофе и поправлять подушку под жопой – я уйду. Я филолог, а не домработница.       — Вера, тебя уволили. — Мать вздохнула тем особым вздохом, который означал «Боже, за что мне это наказание». — Сейчас ты согласна даже на кофе. Поверь мне. И причешись. Надень что-нибудь приличное, не эту свою безразмерную тряпку.       — Это худи от «Nike», — огрызнулась Вера.       — Это мешок для картошки. Все, завтра в десять. Я скинула адрес в смс. Выспись, ради бога. И не кури столько.       — Пока, мам.       Она сбросила вызов и посмотрела на Кирку. Тот стоял под зонтом с таким видом, будто только что выиграл в споре, которого не было.       — Ну? — спросил он.       — Завтра в десять. Набережная. Она ждет.       — Надела бы ты юбку, — мечтательно протянул Кирка. — И туфли. Ну, хоть для приличия. Не в кедах же на собеседование к женщине, которая одной левой обороты поднимает выше крыши.       — Я приду в том, в чем мне удобно, — отрезала Вера. — Если ей нужна картонная кукла с голой жопой – пусть ищет в другом месте.       — Боже, какая ты упертая, — засмеялся Кирка. — Идиотка с принципами. Я это в тебе и люблю.       Они пошли по мокрому асфальту – два друга: один под зонтом с единорогами, второй – под капюшоном, за которым пряталась девушка, которая еще не знала, во что вляпалась.       А пока что надо было идти домой, гладить брюки (которые, черт возьми, она все-таки найдет в глубине шкафа) и репетировать перед зеркалом фразу: «Здравствуйте, Злата Викторовна, рада вас видеть». Не краснея. Не заикаясь. И не вспоминая тот чертов летний день, когда ей было четырнадцать и она впервые поняла, что пахнет женщина не цветами, а деньгами и властью.       — Ебать, — сказала Вера уже на прощание Кирке, когда они расходились у метро. — Ебать, ебать, ебать.       — Все будет хорошо, — крикнул тот на прощание. — Или нет. Но весело – точно!