Вопреки устоям

      В семь утра Вера поняла, что совершила стратегическую ошибку.       Она стояла перед открытым шкафом, в котором царил хаос, достойный отдельной главы в Ветхом Завете. Худи всех цветов, джинсы разной степени потертости, футболки с принтами, которые казались остроумными пять лет назад, пара свитеров с катышками и три одинаковых черных водолазки, потому что когда-то она решила, что минимализм – это ее все.       Где-то на задворках, как проклятый клад, висели черные брюки. Те самые. Купленные на выпускной в универе и с тех пор ни разу не надетые. С них даже ценник не срезали – 2599 рублей, «Любимый край», акция «две вещи по цене одной».       — Вот вы где, засранцы, — пробормотала Вера, выудив их из-под вороха кофт.       Брюки оказались в мелких складках, похожих на топографическую карту неизвестной страны. Вера плюнула на утюг – тот зашипел, как раненый зверь. Пока гладила, успела вспомнить, что в прошлый раз включала его полгода назад, чтобы разгладить скатерть перед приходом матери. Скатерть тогда так и осталась мятой, потому что мать пришла на час раньше и застала Веру в халате с сигаретой.       Белая, хлопковая рубашка с длинным рукавом ждала ее на плечиках. Тоже с ценниками. «H&M, 1499». Вера натянула ее – ткань неприятно холоднула спину. Пуговицы на груди натянулись так, что стали видны очертания бюстгальтера. Пришлось расстегнуть верхнюю. Стало чуть лучше, ведь теперь было видно только ключицу и начало груди.       — Если она будет смотреть на это, — пробормотала Вера, критически оглядывая вырез, — я скажу, что так модно. Хотя кого я обманываю? Злата наверняка шарит за моду больше моего.       Черные туфли, на низком устойчивом каблуке, купленные в тот же день, что и брюки, ждали в прихожей. Вера натянула их и почувствовала себя как вор, который украл чужую жизнь. Обычно на ее месте стояли кеды с разорванным мысом и зимние ботинки с вечно мокрыми шнурками.       Зеркало в полный рост, которое Вера купила в «Икее» три года назад и с тех пор использовала только для того, чтобы проверять, не торчит ли этикетка из-за ворота, выдало диагноз.       Брюки сидели идеально, даже чуть свободнее, чем надо. Спасибо последним бессонным неделям и диете из кофе и нервов. Рубашка обтягивала грудь так, что Вера на секунду задумалась: может, надеть под нее майку? Нет, будет видно край. Оставить как есть. В конце концов, у нее есть грудь, спасибо мамкиным генам. Это не преступление.       Волосы. С ними пришлось повозиться. Вера распустила дурацкий пучок, который носила не потому, что это красиво, а потому что лень мыть голову, как и вообще что-либо делать с собой после тридцати. Но сегодня ситуация требовала: нельзя же идти на собеседование с гнездом на башке, даже если тебя туда тащат за шкирку. Она сунула голову под кран, налила шампуня с ладонь, пошурудила пальцами в волосах, смывая недельную пыль и усталость. Потом бальзам, чтобы не выглядеть как пугало, за ним сушка феном, и вот только тогда, из того, что раньше напоминало птичье гнездо после урагана, появились мягкие волны, красиво обрамляющие овал лица. Вера даже удивилась: а ничего так, Соболева, ты еще ого-го. Пока не увидела седину. Русые волосы теперь явно выдавали серебряные нити, особенно у висков. Четвертый десяток, блядь, не шутит. Она чертыхнулась, рассматривая себя в зеркале: похоже, придется учиться красить фасад. До этого она редко красилась – во-первых, лень, во-вторых, деньги, в-третьих, она свято верила, что «настоящая красота не требует». Сейчас она думала: «Настоящая красота, блядь, требует хотя бы закрасить корни. Ибо выглядеть как тетя Галя в тридцать два – это пиздец».       Макияж. У Веры была косметичка, которую подарила мать на прошлый Новый Год. Почти все не распаковано. Она нашла тушь, тональный крем и помаду цвета «пыльная роза». Нанесла все это на лицо с такой осторожностью, будто разминировала бомбу. Результат: она стала похожа на себя, но чуть более живую. Тени не решилась трогать – боялась выглядеть как панда.       — Ты похожа на училку истории, которую уволили за перепихон с директором, — сказала она своему отражению, наклоняясь ближе. — Но хотя бы не на бомжиху. Сойдет.       Телефон завибрировал. Кирка.       «Ты где? Я зашел в «Кофе и Понты», тебя нет. Надеюсь, ты гладишь юбку, а не дрочишь в панике».       Вера набрала в ответ: «Иду на смерть. Юбки не будет. Завещание у нотариуса».       «Удачи, ебанатка. Помни: такие, как она любят покладистых девочек. Улыбайся и не спорь».       «Пошел ты».       «Уже. Теперь твоя очередь».       Вера сунула телефон в старую, кожаную сумку, купленную на распродаже. Оттуда торчал край пачки «Парламента». Она засунула поглубже. Не хватало еще, чтобы Коваленко унюхала табак.       В последний раз глянув в зеркало, Вера выдохнула, одернула рубашку и вышла в серое утро.              

***

      Бизнес-центр «Северная башня» встретил ее запахом денег и дезинфекции. Эта смесь напомнила Вере больницу, где лежала бабуля, было стерильно, холодно и пахло смертью кошелька.       Холл был вылизан до стерильности. Мраморный пол был такой блестящий, что Вера увидела в нем свое отражение и на секунду испугалась, что туфли оставят следы. В центре стояли черные кожаные диваны, на которых, наверное, даже пылинки боялись оседать. Прямо – стойка ресепшн из стекла. За которой сидели две девушки с идеальными пучками, одинаковыми улыбками и бейджами на груди.       Охранником на входе был стандартной внешности мужик с бычьей шеей и взглядом, который наверняка видел все дерьмо этого мира. Протянув свою волосатую руку, он попросил паспорт. Вера протянула. Он сверился со списком, пошевелил губами, кивнул.       — Двенадцатый этаж, «Зеркало». Вам к Елене Сергеевне.       — Спасибо.       Лифт ехал слишком быстро, чтобы Вера успела привести себя в порядок. Она выдохнула раз пять, поправила воротник, сунула руку в брюки, проверяя, не вылезла ли оттуда этикетка, – не вылезла, спасибо и на том. И тут же мысленно пнула себя за то, что не глотнула валерьянки перед выходом. Она ведь отлично знала свой организм: малейший стресс – и внизу живота начиналось то самое урчание, как у голодного зверя перед кормежкой. А если стресс был серьезный – все, пиши пропало, кишечник скручивает так, что думаешь только о том, где тут ближайший унитаз. И вот она стоит в этом чертовом лифте, чувствуя, как внутри закипает предательская волна, и молится всем известным богам, чтобы ее не вынесло прямо посреди собеседования. Потому что объяснять Злате Викторовне, что ты обосралась от страха, – это даже не провал, это катастрофа вселенского масштаба. Но было уже поздно. Двери лифта уже предательски открылись, и Вере ничего не оставалось, кроме как посильнее сжать булки и выйти из кабины.       Офис «Зеркало» был похож на космический корабль для топ-менеджеров, которые продали душу за вид на Неву. Стены были из матового стекла с черными прожилками, похожее на вены под кожей. Пол – темный инжиниринг, на котором не видно следов. Везде стояли крупные листья монстер в кадках – такие зеленые, будто их поливали святой водой. Тишина. Только мягкие шаги и редкое жужжание кофемашины, похожее на жалобу.       В углу стояла длинная белая стойка ресепшена, за которой сидела женщина лет тридцати в идеально отглаженной блузе цвета слоновой кости. Елена Сергеевна, как поняла Вера. У нее были светлые волосы, собранные в низкий хвост, и глаза, которые улыбались только на девяносто процентов – десять оставались на случай, если придется вызвать охрану.       — Соболева Вера Сергеевна? — прозвучал вежливый, но без тени тепла голос. Как у стюардессы, которая сотый раз говорит «пристегните ремни». — Присаживайтесь. Злата Викторовна вас примет через пятнадцать минут. Кофе? Чай? Вода?       — Капучино. Спасибо.       — С сахаром?       — Без.       Елена Сергеевна кивнула, нажала кнопку на селекторе и что-то тихо сказала. Через минуту из-за угла выплыла еще одна девушка – помоложе, с подносом. Поставила перед Верой чашку из толстого белого фарфора. Кофе оказался хорошим – мягким, с молочной пенкой, которая держалась ровно столько, сколько нужно.       Вера сделала глоток и почувствовала, как пальцы перестают дрожать. Она села на белый диван, такой мягкий, что казалось он вот-вот проглотит ее целиком. Положила сумку на колени, выпрямила спину и принялась ждать.       И ждала.       Минута. Три. Семь. Восемь. Слава богу, за это время кишечник немного подуспокоился.       Где-то за стеклянной стеной слышались приглушенные, деловые голоса. Звякнула посуда. Кто-то засмеялся – низко, с хрипотцой. Вера замерла. Этот смех она узнала бы из тысячи.       Злата.       Через тринадцать минут (Вера считала секунды по часам на стене) дверь кабинета открылась.       И сердце Веры провалилось куда-то в район желудка, пробило диафрагму и застряло в позвоночнике.       Злата Викторовна Коваленко вышла сама.       Не через секретаршу. Не по телефону. Не коротким сообщением «заходи». Она вышла сама, и все пространство приемной вдруг стало тесным.       Вера вскочила, чуть не пролив кофе. Чашка жалобно звякнула о блюдце.       — Здравствуй, Вера, — ее голос был бархатный, с хрипотцой, как будто она только что выкурила сигарету, хотя Вера ни разу не видела, как Злата курит. — Заходи. Не стой столбом.       И отвернулась, уходя обратно в кабинет, даже не глядя, идет ли Вера следом.       Елена Сергеевна даже бровью не повела. Только поправила ручку на столе.       Вера пошла. Ноги слушались с трудом, как будто вместо костей в них залили свинец.       Кабинет Коваленко был огромным.       Вера не ожидала такого. Она думала, что будет стандартное «начальственное гнездо» с дубовым столом, кожаным креслом и шкафами с папками. Но здесь все было устроено так, чтобы человек, войдя, почувствовал себя маленьким и незначительным.       Панорамные окна от пола до потолка с видом на Неву. Серое небо, серая вода, серые дома, просто идеальная цветовая гамма для депрессии. Огромный, темный, из массива стол, без единой бумажки. Только ноутбук (тонкий, как лезвие), стакан с гелевыми ручками и три телефона: один черный, один белый, один похожий на музейный экспонат.       На стенах красовались черно-белые фотографии архитектурных проектов. Вера узнала «Лахта-центр», какие-то мосты, здание с футуристическим фасадом, похожим на пчелиные соты. В углу, как и полагается, стоял кожаный диван и кресло, между ними установленный низкий столик из стекла и металла. На столике уместилась стопка глянцевых журналов, идеально ровная, как в дорогой парикмахерской.       Но все это Вера увидела потом. Потом, когда смогла оторвать взгляд от хозяйки кабинета.       Злата стояла у окна, полуобернувшись.       Боже.       Вера вдруг поняла, что забыла, как нужно дышать. Она сделала вдох – и воздуха не хватило. Еще один – легкие отказались подчиняться.       На Злате был темно-серый костюм. Не тот условно-деловой, что продают в массмаркете, а настоящий – сшитый на заказ, из ткани, которая переливалась при свете как чешуя змеи. Пиджак сидел безупречно – ни складки, ни натяжения. Под ним – тонкая черная водолазка, облегающая каждый изгиб. Вера заметила ключицы, заметила, как водолазка повторяет контуры груди, заметила, что Злата не носит бюстгальтер – или носит такой, который не оставляет следов.       Вера заставила себя смотреть выше.       Никакой бижутерии. Только часы на левом запястье – массивные, мужские, с циферблатом, по которому хрен поймешь, сколько сейчас время. И обручальное кольцо на правой руке. Вера знала, что Злата была дважды замужем и дважды развелась. Кольцо осталось. Не то на память, не то чтобы отвадить особо настойчивых.       Ее волосы были собраны в гладкий и строгий низкий пучок. В черных волосах выделялась седая прядь, которая не выглядела как признак возраста, а скорее как кокетливый вызов, словно говоря: «Я могу себе это позволить».       Лицо ее было красивым и симметричным, с четко очерченными скулами и тонкими бровями. Легкие морщинки у глаз не портили его, а делали более живым. На губах она носила темно-вишневую помаду, которая почти достигала оттенка старой крови.       И глаза.       Глаза Златы были карими, почти черными, с прищуром, который мог означать что угодно. Любопытство. Скуку. Оценку. Угрозу. Вера смотрела в них и чувствовала себя мышью, которую кот решил не есть, а сначала поиграть.       Злата была красива той красотой, которая не нуждается в твоем одобрении. Она не спрашивала «нравлюсь ли я». Она просто была. И от этого перехватывало дыхание, подкашивались колени и хотелось сделать что-то идиотское – например, присесть в реверансе или спросить: «А вы помните, как я в детстве разбила вашу черепаху?»       Вера вдруг остро осознала: ее рубашка застегнута на две пуговицы (правильно ли?), брюки все же мятые (утюг, сука, почему ты не справился?), а туфли скрипят при каждом шаге, как будто под подошвой дохлые мыши. Она почувствовала себя девочкой-подростком, которую застукали за кражей конфет. Или за чем-то похуже.       — Садись, — Злата кивнула на стул напротив стола. Сама она не села – обошла стол, оперлась о край, скрестив лодыжки. Поза расслабленная, почти небрежная. Но Вера чувствовала: это хищник притворяется сытым. На самом деле каждый мускул напряжен, каждая деталь просчитана.       — Спасибо, что согласились на встречу, Злата Викторовна, — выдавила Вера, усаживаясь.       Спина прямая. Руки на коленях. Не смотреть на водолазку. Не смотреть на ключицы. Не смотреть на губы. Блядь, да не пялься ты на нее, тупица!       — Злата, — поправила та, и в голосе мелькнуло что-то вроде усталости. — Мы не в суде. Ты меня с детства знаешь. Называй на «ты». И расслабься, а то выглядишь как соляной столб.       Пауза.       — Налей себе воды. Вон там.       Вера послушалась. Подошла к стеклянному кувшину на тумбе, налила в стакан. Вода была дорогая, ресторанная с лимоном и мятой. Она сделала глоток, почувствовала, как прохлада растекается по горлу. Стало чуть легче.       Вернулась на стул. Поставила стакан на стол.       — Лида говорила, что ты в поиске, — начала Злата, не сводя с Веры глаз. Взгляд тяжелый, оценивающий. — И что ты безработная. Это правда?       — Да.       — Давно?       — Неделю.       — Почему уволили?       Вера выдержала взгляд. Решила ответить честно, потому что врать Злате было бы так же глупо, как врать прокурору на допросе.       — Написала статью о мэре. О том, как он лично лоббирует интересы застройщиков, которые вырубают скверы. Главред вызвал в кабинет и сказал: «Либо ты пишешь про открытие новых клумб, либо ты пишешь заявление». Я написала заявление.       Злата молчала три секунды. Потом уголок ее губ дрогнул. Это была скорее не улыбка, а так, намек на нее. Жестокий, оценивающий.       — Наивная дура, — сказала она без тени злости. Как констатацию факта. Как врач говорит «у вас сломана нога». — Но смелая. Это я помню. В детстве ты бросалась камнями в мальчишек, которые дразнили твою маму. Ты до сих пор такая же?       — Наверное, — Вера пожала плечами. — Просто теперь камни – в словах.       — Слова дороже, — отрезала Злата. Она оттолкнулась от стола, прошла к своему креслу, села, откинувшись на спинку. Теперь она смотрела на Веру сверху вниз – не потому, что была выше ростом, а потому, что так умела только она. — Слушай меня внимательно, Вера. Я не буду повторять дважды.       Она взяла со стола черный телефон, отложила его в сторону. Пододвинула к себе ноутбук, но не открыла. Просто положила на него руку, с изящными, длинными пальцами.       — Должность называется «личный ассистент по особым поручениям». Звучит пафосно, но по факту ты будешь моими руками и ногами. Твоя работа будет заключаться в организации встреч, подготовке документов, сопровождении переговоров, записи и напоминании важной информации. Если я буду занята, ты будешь отвечать на деловые письма. А иногда тебе придется выполнять и личные поручения. Например, если я забуду подарить отцу запонки на день рождения, ты купишь их вместо меня. Если у меня не будет времени забрать костюм из химчистки, ты это сделаешь. А если моя мать заболеет, ты съездишь к ней и проверишь, все ли в порядке. Поняла принцип?       Вера кивнула.       — Словами, — жестко сказала Злата.       — Поняла.       — Рабочий день ненормированный. Это значит, что я могу позвонить в десять вечера в субботу, и ты приедешь. Не потому, что я садистка, а потому что бизнес не знает выходных. Если тебя это не устраивает – скажи сейчас, не трать мое время.       — Устраивает, — сказала Вера, хотя внутри все сжалось.       — Зарплата будет в два раза выше, чем ты получала в своем издательстве. Конкретные цифры увидишь в договоре. Испытательный срок один месяц. Если я пойму, что ты не справляешься, ты просто уходишь без выходного пособия. Если справляешься – остаешься на год, минимум. Условия понятны?       — Понятны.       — Вопросы есть?       Вера набрала в легкие воздуха. Один вопрос мучил ее с той самой минуты, как Кирка произнес имя «Злата».       — Один. Почему я? Вы – извините, ты могла найти профессионала. С опытом. С рекомендациями. С профильным образованием. У меня филфак и три журналистские конторы, где я только и делала, что писала про мусор. Я не понимаю, чем могу быть полезна.       Злата усмехнулась. Впервые за разговор проскользнула настоящая, пусть и короткая улыбка. Вера увидела белые, ровные зубы с легкой щербинкой между передними.       — Потому что профессионалы с опытом думают, что они умнее меня. Они приходят, через месяц начинают учить меня жить, через два – воровать, а через три – я их увольняю. Ты… — она сделала паузу, рассматривая Веру так, будто видела ее впервые. — Ты, надеюсь, знаешь, когда надо заткнуться. По крайней мере, ты знаешь меня с детства, поэтому не будешь строить из себя невесть что. И ты не боишься послать человека, прости за выражение, нахуй, если надо. А иногда, поверь, надо.       Она наклонилась вперед, опираясь локтями на стол.       — Плюс, твоя мама – моя лучшая подруга. Я ей обязана. Не тебе. Ей. Если ты облажаешься, я не уволю тебя, ради нее. Я просто сделаю твою жизнь такой, что ты уйдешь сама. Без скандалов, без заявлений, без «я все расскажу маме». Ты просто исчезнешь из моего офиса, и мы сделаем вид, что этого разговора не было. Договорились?       В кабинете повисла тишина. Где-то внизу, на набережной, сигналила машина – коротко, отрывисто, как сердцебиение. Вера смотрела на Злату и думала: «Она сейчас сказала это так спокойно, как будто обсуждает погоду. И в ней нет ни капли блефа. Если я облажаюсь, она действительно выжмет меня как лимон и выбросит».       — Я согласна, — сказала Вера.       — Не слышу уверенности, Соболева.       — Я согласна, — повторила она, сжимая кулаки под столом так, что ногти впились в ладони.       Злата кивнула. Один раз. Этого хватило.       — Хорошо. — Она взяла со стола белый телефон, нажала одну кнопку. — Лен, подготовь договор. Соболева Вера Сергеевна, должность – личный ассистент. Срок – месяц испытательный. — Положила трубку. — С понедельника в девять утра. На входе получишь пропуск. Форма одежды – деловой стиль. Блузки, не по размеру, оставь для прогулок с собакой, если она у тебя есть.       — У меня нет собаки.       — Заведи. Будешь меньше думать о всякой ерунде.       Злата встала, и Вера машинально поднялась следом. Ноги ее не слушались, и все тело дрожало мелкой дрожью, отчасти из-за все еще беспокоящего несварения.       — Можешь идти, — сказала Злата, уже глядя в ноутбук. Палец скользнул по тачпаду, экран засветился. — Лена выдаст тебе копию договора на подпись.       Вера развернулась к выходу. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала:       — Вера.       Она обернулась.       Злата смотрела на нее из-за монитора. Взгляд – медленный, вдумчивый. От макушки до каблуков. По губам, по ключицам, по рубашке, которая предательски натягивалась на груди, по брюкам, которые Вера так старательно гладила.       Этот взгляд длился три секунды. Может, пять. Вечность.       — Брюки погладь. И рубашку купи на размер больше. Ты не на субботнике.       И – щелчок. Она вернулась к экрану, пальцы забегали по клавиатуре. Разговор окончен. Точка.              

***

      Вера вышла в приемную на ватных ногах.       Елена Сергеевна уже держала в руках тонкую, кожаную, с золотым тиснением папку «Зеркало». Протянула Вере вместе с ручкой.       — Здесь договор на испытательный срок, приложение о конфиденциальности и согласие на обработку персональных данных. Прочтите и подпишите там, где галочки.       Вера взяла папку. Буквы прыгали перед глазами. Она подписала, как всегда не читая, потом снова будет корить себя за это. Поставила дату, инициалы, еще раз инициалы.       — Копия ваша, — Елена Сергеевна протянула второй экземпляр. — С понедельника ждем вас к девяти. Пропуск оформим в день выхода. Хорошего дня.       — Спасибо.       Лифт ехал вниз. Вера прислонилась к прохладной металлической стене, закрыла глаза и выдохнула. Выдохнула так, как выдыхают после задержки дыхания под водой, когда легкие горят, в ушах шумит, и ты не знаешь, выплывешь или захлебнешься.       — Ебаный в рот, — прошептала она в пустоту кабины. Голос отразился от зеркальных стен и вернулся к ней, глухой и чужой. — Только что я подписала договор с дьяволом. В дорогих часах и с идеальной грудью.       На первом этаже она прошла мимо охраны, мимо мраморного пола, мимо девушек с идеальными пучками. Толкнула тяжелую стеклянную дверь – и вывалилась наружу, в серое питерское утро.       Дождь все еще моросил. Мелкий, противный. Вера подняла лицо к небу, подставила каплям. Стало легче. Холод отрезвлял.       Она достала телефон. Три пропущенных от Кирки. Голосовое.       Нажала воспроизведение.       «Ты живая, епта? Отпишись, а то я начинаю паниковать. Если она тебя съела – хотя бы косточки выплюнь в смс».       Вера нажала кнопку вызова.       — Алло. Я в аду.       — В каком смысле? — Кирка орал так, что динамик хрипел. — Она тебя взяла?       — Взяла. С понедельника. Испытательный месяц. Ненормированный. И за полцены, между прочим.       — Поздравляю! — радость в его голосе была такой искренней, что Вера почти поверила, что все будет хорошо. — Ты теперь на побегушках у женщины твоей мечты. Что она? Какая она?       — Кир, — Вера зажгла наконец сигарету, затянулась. Дым смешался с дождем. — Она такая… Я не могу объяснить. Она смотрит на тебя, и кажется, что ты голая. Даже когда на тебе два слоя одежды. И она сказала, что я «наивная дура, но смелая». И у нее водолазка такая, что…       — Стоп. Стоп-стоп-стоп. — Кирка понизил голос до заговорщицкого шепота. — Мы это обсуждаем вечером. С вином. И со всеми подробностями про водолазку. А сейчас иди домой, выпей чаю и расслабься. Потому что, судя по твоему голосу, ты влюбилась прямо на собеседовании.       — Я не влюбилась, — слишком быстро сказала Вера.       — Ага. Конечно. Пока, будущая рабыня.       — Пошел ты.       — Ага, знаю. Вечером жду.       Он сбросил вызов. Вера убрала телефон, достала вторую сигарету, закурила от первой. Посмотрела на небо, серое и равнодушное, и подумала:       «Ты влезла в пасть к дракону, Соболева. Интересно, сколько зубов она успеет вырвать, прежде чем ты поймешь, что назад дороги нет».       И пошла к метро, чувствуя на себе чужой взгляд, даже с двенадцатого этажа, даже сквозь стекла и дождь.              

***

      Злата Викторовна Коваленко осталась одна в кабинете.       Она смотрела на закрытую дверь, за которой только что исчезла Вера. Ее лицо не отображало ни единой эмоции. Только легкая складка пролегла между бровями.       Она взяла свой черный телефон, открыла галерею. Нашла старое фото десятилетней давности. Дача, лето. Вера с матерью, обе смеются, у Веры длинные волосы и дурацкая челка. Вера тогда была в универе, еще не выкуренная жизнью, еще не потухшая.       Злата посмотрела на фото три секунды. Потом закрыла галерею, положила телефон экраном вниз и вернулась к ноутбуку.       — Наивная дура, — повторила она одними губами. Но в голосе уже не было насмешки.       Было что-то другое. То, что она сама не могла бы назвать, но уже боялась этого.