За миг до начала

Ночью перед началом бойни Юдхиштхира не мог уснуть. Дело было не в том, что он проверял боеготовность армии и братьев – в этом просто не было нужды. Дело было в нем самом. Он не боялся умереть, зная, что когда закончится эта жизнь, начнется другая, новая, в которой не будет столько боли… или будет еще больше, просто другой. Его мучил другой страх и другие проблемы. Как много в его жизни, оказывается, было обетов и клятв! Сколько аскез ради получения даров! Сколько блага он мог бы сделать для Бхараты, а теперь принесет только страдания. И чего ради? Из-за чего? Из-за наставлений мудрецов, что царству Куру нужен такой правитель на троне, как он? Или из-за того, что когда-то давно другой царь захотел дочь, что стала бы царицей, а в результате стала императрицей и была жестоко унижена? Увы, но Панчали тоже сыграла свою роль в этой войне. Самому Юдхиштхире не была нужна ни жена, ни империя, он не того характера, у него не те потребности. Ему бы в лес, в тишину и покой, вести простую жизнь, слушать птиц, смотреть на звезды, мыться в реке, добывать пропитание трудом. Но если судьба так распорядилась и привела его в жизнь старшим наследником всего рода, ему придется нести свои обязанности. Дело не в том, что Бхима бы не смог – у него-то уже был опыт царствования, пусть даже и ракшасами. Дело не в том, что Дурьодхана стал бы плохим правителем – может, и нет, в конце концов, сам по себе брат не злой, во всем виновато влияние дяди Шакуни, коварного царя Гандхара, что люто ненавидел царя Дхритараштру за его слепоту и брак с его сестрой Гандхари. Но фигуры на поле игры – что люди на поле боя, уже заняли свое место и скоро кто-то бросит кости, чтобы игра и бой начались. Брат Кришна сказал, что только так можно будет добиться мира и праведности. Но разве нет иного выхода? Разве всегда нужно воевать, проливать кровь братьев, дядьев, племянников и детей? Почему все ослепли от ненависти друг к другу? Когда все началось и почему никак не закончится? А что было бы, если бы он сам отказался от войны? Когда погибнут миллионы мужчин, оставив после себя вдов и сирот, о какой праведности может идти речь? О чьем благе? Разве праведно будет похоронить дедушку, что положил жизнь ради защиты трона Хастинапура? Разве праведно будет умертвить гуру Дрону? Разве правильно будет убить братьев, что являются ветвями одного дерева родства? Пандавы выживут – это предрешено так же, как и исход войны, в этом Юдхиштхира не сомневался, но как после этого хотя бы осмелиться поднять глаза на старого царя, что потеряет всех своих сыновей? Как услышать крики и плач царицы Гандхари, что потеряет всех своих детей? Как оставить вдовой сестру? Не бывает только одного решения, как не бывает только одного пути для фигуры на игральном поле. Всегда есть какой-то другой шаг. Юдхиштхира вспомнил, как день назад матушка прибежала в слезах и попросила Накулу и Сахадэву следовать за ней. Юдхиштхира тогда отправился следом, сам не зная, почему, хотя его не звали. И тогда увидел чудовищно обезображенного Ангараджа Карну, с которого в буквальном смысле содрали кожу. Нет, не кожу – его золотой неснимаемый доспех! Кто, как и почему – Юдхиштхира не знал… узнал после того, как близнецы исцелили этого человека, подчиняясь только просьбе матери, но искренне ненавидя его самого. В сущности, им-то за что было ненавидеть Карну? Что он изначально сделал такого, за что все ополчились против него? Юдхиштхира вспомнил гурукулу и молодого мужчину, что пришел в ашрам искать учителя, что научил бы его обращению с луком. Дрона тогда прогнал Карну и на долгие годы Юдхиштхира про него забыл, увидев лишь на арене Хастинапура на соревнованиях между принцами. Карна рассердился на объявление Арджуны лучшим лучником Бхараты. Юдхиштхира попытался дать ему понять, что ему не место на соревнованиях между принцами – пусть Дрона и был не прав в своих суждениях. В конце концов, Карна тоже был прав – лучше бы Дрона назвал Арджуну лучшим лучником среди учеников самого Дроны, ведь Юдхиштхира помнил несчастного Экалавью, которого Дрона искалечил ради победы Арджуны. Но что было делать самому Юдхиштхире тогда, на арене, как не защищать честь кшатриев и принцев? Ему самому не было дела до происхождения Карны, он бы разрешил ему участвовать, но не в таких соревнованиях, не так. Юдхиштхира с рождения чтил дхарму – дхармой на арене было именно то, что он и сказал, как мог, мягко прогоняя Карну. Но тогда судьба решила иначе. Сейчас же, вспоминая то время, Юдхиштхира думал о том, что он и теперь поступил бы так же, но прогонять Карну бы не стал, а наоборот, дал бы ему право доказать свое мастерство пусть даже ценой унижения Арджуны. Дело уже было не в родстве и любви, а в справедливости. А сколько раз он сам считал, что защищал ее? А сколько раз был обманут намеренно или случайно? А сколько раз упрямился, считая своим долгом слепое следование судьбе и послушанию? Нужно было разрешить Карне сражаться. Юдхиштхира не сомневался, что Карна победил бы Арджуну и брат начал бы упрекать Юдхиштхиру в содействии адхарме. Но Карна действительно был величайшим лучником. И не нужно было слепо следовать приказу матери разделить Драупади на пятерых. Слова матери имели вес в любом случае, но ведь можно было просто понять ее – она была занята, а принцессу назвали милостыней, вот и случилось, что случилось. Это же просто недоразумение. Зачем тогда он заупрямился и не дал матери исправить ошибку? В чем была виновата несчастная девушка, которой сломали судьбу? Юдхиштхира любил жену, ценил, защищал, но… от всего ли сердца или только по приказу матери? У него был шанс дать матери возможность исправиться, ведь даже в проклятье можно найти лазейку и дополнить его благословением. Почему тогда Юдхиштхира не попросил мать дополнить ее приказ другими словами? Можно было бы разделить милостыню поровну, но не как жену, а как-то иначе. Драупади стала бы женой Арджуны, остальным же сестрой, тетушкой или матушкой. Выход был даже тогда. Но Юдхиштхира не стал его искать, не дал его найти и матери. И при игре в кости нужно было остановиться, не слушать дядю Шакуни, ни в коем случае не ставить на кон брата – как он только мог дойти до такого позора? Почему он не остановил игру, хотя хотел? Почему не встал с места и не ушел в свои покои? Почему не потребовал прекратить давление и подобные речи о ставке на кон брата, друга или любого другого человека? Почему, проиграв первого брата, он стал играть дальше, проиграв остальных? Почему, проиграв всех братьев, все имущество и жену, так и не сжег свои руки в огне, как обещал? И почему добровольно ушел в изгнание на тринадцать лет? По какой причине он все время так упрямился? Но последней каплей в чаше сомнений стал именно Карна, которого Юдхиштхира увидел на ложе в шатре на стороне Кауравов. Окровавленный, едва живой, готовый вот-вот отправится на небеса. Юдхиштхира не хотел подглядывать и подслушивать, но если решился, он был обязан узнать, что случилось с махаратхи. Почему матушка приказала Накуле и Сахадэве исцелить Карну? Что хотела сказать, едва дыша от волнения? Что хотела сказать каждый раз, когда видела этого человека, но никак не могла решиться? Кем он был для нее или кем был для них? Она готова была произнести слово или фразу, но ее уже остановили вошедшие слуги. Но когда близнецы сделали свое дело и ушли в лагерь Пандавов, Юдхиштхира задержался и прошел в шатер. - Сын? Что ты здесь делаешь? – удивилась она, вытирая слезы. Юдхиштхира часто видел ее слезы, знал о сердобольности матери, но чаще всего просто старался не смущать ее. Но не теперь. Только не теперь, когда даже ему было не по себе после увиденного. - Матушка, мое почтение, - он склонился к ее стопам. - Всех благ, сын, - услышал он ее благословение. - Матушка, я никогда ни о чем не просил, никогда не давил, если желал что-то узнать, но ты не хотела говорить, - начал он, - но теперь я спрошу и хочу услышать ответ. Кто тебе Ангарадж Карна? По щекам матери полились слезы, у нее задрожали губы. - Сын, прошу, не спрашивай меня ни о чем, - попросила она. - Нет, матушка, - не согласился Юдхиштхира. – Я не просто хочу знать ответ. Я обязан его узнать. Всю свою жизнь я выполнял все твои приказы, ни о чем не спрашивая и не уточняя. Я выполнял все приказы, даже когда они шли вразрез с моими желаниями и убеждениями. Но теперь я имею право узнать об этом человеке все. Почему ты попросила Накулу и Сахадэву спасти его? - Он же человек! – она повысила голос и поспешно вытерла щеки. – Война еще не началась. Нет ничего дурного, чтобы спасти жизнь человеку и воину. - Матушка, я видел этот взгляд, - продолжил настаивать Юдхиштхира. – Ты каждый раз смотришь на Карну так, как будто… я не уверен в том, что говорю, но… как будто он тебе кто-то очень близкий. Кто он? - Ангарадж Карна? – она забегала глазами, тяжело дыша. - Да, мама, кто тебе Ангарадж Карна? – нажал Юдхиштхира. – Или правильнее спросить, кто он нам? Царица ахнула и разрыдалась еще сильнее, но Юдхиштхира решил, что останется, пока все слезы не вытекут, но узнает эту тайну любой ценой. - Дело в том… сын, я хотела сказать… - сбивчиво заговорила она. – Ангарадж Карна… он… - Матушка, просто скажи! – попросил Юдхиштхира, понимая, что у него есть только один шанс узнать правду. Что если кто-то войдет в шатер или кашлянет рядом, чихнет, пройдет мимо – она снова замолчит. – Мама, говори! - Карна… он… Ангарадж Карна… - Скажи это! - Ангарадж Карна… он… он мой сын, - царица подняла на него огромные влажные глаза в раскисшем каджале, кусая губы и взглядом моля о милости и прощении. Юдхиштхира почему-то даже не удивился, вдруг вспомнив первый день назначения Карны царем Анги, когда он встретил царицу-мать и предложил ее стопам лотос, а потом пришли они, ее сыновья, когда Бхима раздавил лотос, когда Накула и Сахадэва оскорбили Карну, сравнив себя с золотом, а его с железом, когда, наконец, Арджуна снова же унизил его, указав на его место возле ног Дурьодханы. А ведь матушка тогда приказала им прекратить подобные речи, назвав Карну их старшим братом, потом, видимо, испугавшись и исправив ошибку, сказав, что Карна им по возрасту как старший брат. Нужно было уцепиться за ту оговорку, ведь ни одна женщина никогда не назовет совершенно чужого ей человека своим сыном. Она сказала тогда правду, но испугалась реакции сыновей, только потому и поправила себя. - Сын, - повторил Юдхиштхира, хмурясь. - Сын Юдхиштхира, прошу тебя, не говори никому! – он даже не взглянул на мать, стараясь дышать ровно. – Это было очень давно, я была совсем юной девочкой, я только получила мантру от риши Дурвасы и хотела проверить… И я призвала мантрой Сурья-дэва, а он был вынужден дать мне ребенка. Но что бы я смогла сделать? Незамужняя принцесса с младенцем на руках? Такое пятно на репутации! Никто не взял бы меня в жены! А каково было бы моему отцу? Ведь если на репутации дочери такое пятно, на репутации отца – тоже. Я испугалась, не знала, что мне делать… мне пришлось оставить его и… и мне пришлось отпустить его. Была корзинка, я положила сына туда и отпустила в реку… а потом его нашел колесничий. Юдхиштхира ощутил головную боль и тошноту, слушая сбивчивые слова матери и молясь, чтобы она замолчала. Но он же сам хотел правды! Он ее и получил сполна. И правда оказалась чудовищной, уродливой и зловонной. Его любящая мать просто выкинула своего старшего сына! Выбросила, чтобы избежать позора, а потом вышла замуж, потом той же мантрой призывала других дэвов, получала других детей, любила их, забыв про своего старшего, кто рос не в своей варне и терпел лишения и оскорбления! Юдхиштхира медленно, как во сне, подошел к ложу, где спал исцеленный Карна, и опустился перед ним на колени, лбом коснувшись его стоп, укрытых покрывалом, и замер так, закрыв глаза и пытаясь понять, что делать дальше. Его уже не интересовали причины такого поступка матери. Что теперь толку винить ее? Что толку спрашивать, о чем она только думала? Как могла жить дальше, видя своего сына и отталкивая его? Юдхиштхира снова оказался на перепутье и снова же не знал, что делать и куда направляться. Сколько он так простоял? Сколько слушал рыданья матери и глубокое дыхание спящего брата? Но и потом, когда он встал, он все еще не знал, что делать. Даже ушел он молча, не взглянув больше на мать, как будто она стала ему неродной. Перед ним, перед Юдхиштхирой, перед остальными сыновьями она не была ни в чем виновата, но неужели ее не глодала вина перед старшим сыном? И теперь, в ночь перед битвой Юдхиштхира метался в душе, не зная, что сделать и как сказать братьям о том, кем для них является Карна. Хуже всего теперь было даже не это, не эта тайна, что жгла сердце и душу. А как же все обеты? А как же вражда Карны с Арджуной? А как же унижение Панчали? Юдхиштхира вдруг вспомнил еще один эпизод – сваямвару Панчали, когда она резко отказалась выходить замуж за Карну и прилюдно унизила его, назвав сыном колесничего. Вот это действительно было подло. Юдхиштхира никогда бы такого не стал ни думать, ни даже принимать душой и сердцем, но эта женщина заслужила ответ за свою дерзость, ведь именно Карна сказал, что совсем не важно, одета рабыня Драупади или нет. Поэтому Дурьодхана и приказал Духшасане раздеть ее. Да, это было низко и подло, так нельзя было бы поступить и со служанкой, но… Юдхиштхира не мог не согласиться – Драупади была наказала справедливо, хотя и очень подло. Плохо было то, что они сами, все Пандавы, не были наказаны Карной. Арджуна омыл ему стопы, но этого было мало за все те злые слова, которыми сыновья Панду осыпали Карну… осыпали своего родного старшего брата! За такое мало и плетей. - Брат, ты не спишь? – удивился Арджуна, зайдя в шатер Юдхиштхиры и застав его на ногах. - Карна – наш брат, - не стал ходить вокруг и около Юдхиштхира. – Он наш старший брат, Арджуна. Он старший сын матушки Кунти и сын Сурья-дэва. Он родился так же, как мы, от мантры риши Дурвасы. - Но… - Юдхиштхира даже не взглянул на него, опешившего от такой новости, оглушившей его. - Это нелегко принять, - продолжил Юдхиштхира, - знаю, но матушка призналась. Я готов начать войну против дедушки, против гуру Дроны, против братьев… но я не могу поднять оружие против Карны. - Но… - Арджуна только моргнул, стоя, как статуя. - Он еще не знает, и я только что хотел отправиться к нему и все рассказать, - перебил Юдхиштхира. – Мне не важно, что ты думаешь, что решишь – для себя я все решил. Я не буду сражаться ни с ним, ни с другими. Я отказываюсь от войны и убийства братьев. - Но… - Арджуна все-таки отмер и упал на колени. – Но, бра-а-ат! - Расскажи остальным, - попросил Юдхиштхира, не взглянув на него. – Как сможешь, любыми словами. Я должен сказать обо всем самому Карне. Я больше не совершу такой страшной ошибки, какие делал всю жизнь. Хоть от одной я должен отказаться. - Это же ничего не изменит, - вдруг заговорил Арджуна. – Он не примет ни тебя, ни всех нас. Он служит Дурьодхане. - Пусть служит, кому хочет, - решил Юдхиштхира, - но он имеет право знать правду. Все, иди и расскажи Бхиме, Накуле и Сахадэве, - распорядился он. И когда Арджуна ушел, Юдхиштхира потер лицо ладонями, настраиваясь на тяжелый разговор. * А чего он ждал? На что надеялся? Что Карна бросится на шею младшему брату? Что даст благословения? - Значит, царица-мать все рассказала, - произнес он хмуро, ходя взад-вперед по шатру. – И что с того? Что это меняет? - Так ты знал? – удивился Юдхиштхира. - Царица-мать пришла просить о милости к своим сыновьям, - ответил Карна. – Я дал ей слово, что когда сражусь с Арджуной, когда кто-то из нас останется в живых, у нее все так же останется пять сыновей. Либо я, либо Арджуна. И я собираюсь сдержать свое слово. - Ты сразишься с младшим братом? – не поверил ушам Юдхиштхира. - Я сражусь с врагом, - поправил его Карна. – Или ты решил, что родство что-то изменит? Вы – ее сыновья, а я для нее лишь обуза. Вас она растила на своих коленях, а меня растила моя матушка. - Ты отвергаешь родство? - Я не отвергаю очевидное, но для меня это не имеет значения. Или ты сам решил, что если ты узнал, кем я тебе прихожусь, я сразу заслужил уважение и почтение, как старший брат? Разве ты выказывал мне почтение просто как старшему? Думаешь, Бхима выкажет? Арджуна снова припадет к моим стопам? Накула и Сахадэва назовут меня золотом, когда звали железом? - Я приказал Арджуне сообщить все остальным. - Уверен, счастья он не испытал. Про остальных и думать не желаю. У меня есть матушка и есть отец, которые меня вырастили, у меня есть друг, которому я поклялся служить. - Я не желаю нарушения клятв и разрыва связей… - А чего ты желаешь, Юдхиштхира? Чего желаешь, как принц, император, брат и сын царицы Кунти? Это было как удар по лицу. Простой вопрос уставшим тоном, на который не было ответа. Вернее, был, но не тот, которого бы ждал сам Карна. - Матушка приходила к тебе и просила за нас? – уточнил он. Карна молча кивнул. В общем, вот и все. Даже мать сделала свой выбор, выбрала сыновей, которых хотела, знала и любила, а не того, кого родила до брака и совсем не желала. Юдхиштхира даже не представил бы, каково было Карне вот так услышать просьбу от той, что беспокоилась о законных детях, говоря с незаконным. Каково это было - услышать слова матери, что звала его сыном, но все же просила пощадить ее других сыновей в ущерб этому, самому старшему? А она точно назвала его сыном, точно плакала, когда просила пожалеть Арджуну и прочих. И точно не думала о том, что чувствовал ее сын, которого она просто выбросила, испугавшись за свою репутацию. У любого поступка могли быть оправдания, у любого человека нашлись бы свои слова и для любого же человека нашлось бы прощение… а нашлось бы оно для женщины, что поступила так жестоко к своему ребенку? Юдхиштхира, как и его братья, не нашел бы ни одного плохого слова в сторону матери, зная ее только с ее же лучшей стороны. Она была для своих детей всем и всю себя отдавала. Но своего старшего сына она не пожалела. И что бы ни сказал теперь Юдхиштхира, любое слово разбилось бы о стену неприятия его, как брата. И Карна имел на это полное право. Он был сыном другой женщины, другая женщина назвала себя его матерью, вырастила его, гладила по голове и вытирала слезы, утешала и целовала. И Юдхиштхира не посмел бы оскорбить даже пыль под ногами этой женщины и ее мужа. Матушка Мадри любила Юдхиштхиру, но все же не так, как любила матушка Кунти. Женщина может принять сына от мужа и его другой жены, таково уж это общество, но даже пример царицы Кайкеи и Шри Рамы говорил о том, что принять и любить можно, можно считать чужого сына своим, но сердце все равно будет стремиться защитить своего родного ребенка. И царица Кайкеи жестоко поплатилась за свое отношение к Шри Раме. Чего тогда достойна Кунти с такой жестокостью, с которой не сравнимо даже отношение Кайкеи к Раме? – Матушке нет оправдания, - произнес он, не смея поднять глаз на Карну. – Но я не могу извиняться за нее, как не могу и все исправить. Я могу лишь предложить будущее, где у тебя будут братья, что отдадут за тебя жизнь. - Поздно, - спокойно заметил Карна. – Слишком поздно, Юдхиштхира. И совершенно не нужно. Я не золотая награда победителю, чтобы мной владеть. Я человек. - Но ты так же имеешь равные со мной права на все, что я имею! - Что, и на твою жену? А вот это уже было издевкой. Впрочем, и на это Карна имел право. - И на Драупади тоже, - согласился Юдхиштхира. Карна издал смешок. - Эта женщина оскорбила и унизила меня за мое низкое происхождение, - напомнил он. – С чего теперь примет, как мужа? Потому, что я сын Сурья-дэва, принц и кшатрий? Теперь мое положение для нее достаточно высокое? А ты уверен, что мне нужна распутная женщина, у которой пятеро мужей? – он сузил глаза, глядя на Юдхиштхиру. – Зачем мне подбирать чьи-то объедки? Стало больно, пусто и холодно. Как муж, Юдхиштхира обязан был бы вступиться за честь жены, наказать обидчика, отомстить, но кому он стал бы мстить? Старшему брату, который имел все права как на саму Драупади, так и на ее унижение в ответ на унижение с ее стороны? Все-таки, как много всего произошло, сколько было принято неправильных решений, сколько грубых слов было сказано… - Я найду решение, - сказал Юдхиштхира. – Она извинится за свое поведение на сваямваре, за… - За свою надменность, гордость, глупость, - продолжил Карна. – И что дальше? Мне извиниться перед ней за мои слова в сабхе? А потом? Я не приму эту женщину женой, будь она кем угодно. У меня есть жена. И эта жена никогда не узнает, что значит, быть проигранной в кости или разделенной с другими мужчинами. - В тебе говорит гнев и гордость. - Во мне говорит разум, Юдхиштхира. Дхарма для меня не пустой звук, я всем сердцем стремлюсь жить праведно, но если кто-то начнет убеждать меня в том, что делить жену с кем-то – это дхарма, я сломаю ему шею. Ты и твои братья можете делать со своей женой что угодно, но не впутывай меня в эти грязные отношения. Ты желал бы услышать что-то другое? – поддел он. – А теперь подумай, каково это – делить женщину уже не с четырьмя братьями, а с пятью. Вшестером жить в грехе с одной женой. Вшестеро больше позорить честь женщины. Вшестеро раз больше давать повода для сплетен. Я получил унижение и оскорбление от нее. Она заслужила то, что стало с ней. Я от своих слов не отступлюсь. Если тебе это не по душе – это твое дело. И в этом Карна был прав, как ни горько это было признать. - Война отменяется, - произнес Юдхиштхира уверенно. И после горького смешка Карны, повторил: - Я не подниму оружие против брата. - А против деда, дяди или племянника поднимешь? – издевательски уточнил Карна. – Иди в свой шатер, император, готовься, потому что я не отступлюсь от своего обета. Я сойдусь с Арджуной в бою. - Знаю, - устало уронил Юдхиштхира, тяжело вздохнув. – И знаю, какой будет итог. И я не хочу его. Я хочу мира любой ценой. Хватит смертей. Это дело только одного царства, а в бойню будет втянута вся Бхарата, пострадают миллионы семей, женщины станут вдовами, дети – сиротами. Если вступишь в бой, тем самым признаешь себя одним убийц чьего-то семейного счастья. А ты выше этого, Карна. Показалось, что Карна задумался, что принял какое-то сложное решение, смирился, но когда Юдхиштхира подошел к пологу шатра, не рассчитывая на ответ, он догнал его в спину. Болезненный, обидный и горький. - Шудра не выше кшатрия, сын колесничего не выше принца, железо не дороже золота. * Ноги не слушались, глаза почти ничего не видели, как Юдхиштхира дошел до своего шатра, он даже не понял, а как добрался, так и разрыдался – впервые, так горько и так свободно. Грудь душила страшная боль от всего навалившегося на него. Вечная покорность судьбе и матери, послушание, преданность человеку, дороже которого не было и быть не могло. Подлому человеку, низкому, лицемерному и слабому. Конечно же, поступок матери таковым и был, он был бы таким и в глазах общества, но даже в юные годы нужно было думать о последствиях, а столкнувшись с трудностями, нести их тяготы и справляться. Может быть, матушка не вышла бы замуж, была бы опозорена, но она заслужила бы это, оставив ребенка и воспитав его, как принца. Не было бы ни Юдхиштхиры, ни всех остальных, но были бы другие. Один человек был бы счастлив, а неродившиеся другие не столкнулись бы с таким тяжким выбором и проклятой судьбой. А что в итоге? Выброшенный, как использованный банановый лист, ребенок, выросший дерзким, агрессивным и непримиримым, пятеро других, любимых, защищенных, всех вместе. И пропасть между ними. Между родными братьями! Юдхиштхира честно нес обязанности старшего брата, никогда и слова против не говорил, не роптал, но оказалось, и у него есть старший брат, к стопам которого он обязан был бы припасть, чьих благословений должен был желать. Но старшему брату все равно, его сердце кровоточило, а душа была изранена. И некому было исцелить его, да он никого бы и не подпустил. И что теперь делать? Мать, которая повела себя хуже врага, братья, по незнанию унижавшие старшего брата, женщина… что и говорить, заслужившая все то, что с ней случилось не из-за своего высокого происхождения, даже не из-за гордости, а из-за отцовского проклятья. В Бхарате нет счастья, нет любви, нет защиты. Все обречены страдать. Какая разница, кто станет править царством Куру – один брат или другой? Что толку биться за трон, что будет облит кровью? Кем будет править победитель войны? Духами и трупами, вдовами и сиротами? Разве страдания миллионов стоят жажды власти ради призрачного мира когда-то в будущем? Какой мир можно построить на костях и крови?