Золотая пыль с ароматом лаванды

Глава 1. Судный день

      Было лето, но небо хмурилось, будучи застеленным свинцовыми тучами. Воздух во дворе пятиэтажек был сырым и тяжёлым. Под окнами домов разносились резкие голоса двух людей, явно знавших друг друга. Город ещё не проснулся: машины проезжали редко и где-то вдалеке, а для пробежек и выгула четвероногих друзей было ещё слишком рано. Вокруг царила вязкая тишина. Именно поэтому не составляло труда отчётливо разобрать, о чём шла речь в «беседе». Конечно, если ругань у чужого подъезда в полпятого утра в воскресенье можно так назвать.       Одним из невольных свидетелей этого спектакля стал молодой человек с первого этажа, который всю ночь корпел над загадочно-важными «исследованиями». По закону подлости уснул он буквально за час до начала словесной перепалки — прямо на письменном столе у раскрытого окна, лицом в разворот страниц старого тома. Несложно догадаться, что такое пробуждение двадцатипятилетнему аспиранту радости, мягко говоря, не доставило.       В центре рабочего места в полном хаосе находились книги с затёртыми обложками, пожелтевшими листами и лентами вместо закладок. Вокруг — карты и бумаги с пометками, стрелками и подписями от руки. Чуть поодаль — настольная лампа, склянки с реагентами и давно догоревшие свечи. Всё это было аккуратно отодвинуто вместе с мебелью, чтобы появилась возможность подобраться к раме. Парень приподнял тяжёлую штору и хотел уже просто захлопнуть окно и вернуться к столу, но краем глаза всё же ухватил тех двоих, бесцеремонно осмелившихся прервать его отдых, будто нарочито крича прямо в ухо.       Взгляд тут же зацепился за одного из спорящих — того, чей голос звучал громче. Это был весьма симпатичный юноша с веснушками и выразительными, пленяющими глазами — слишком яркими и горящими для такого хмурого утра. Зелёные, но странно подвижные в оттенке, словно подстраивающиеся под капризные отблески неба. На нём были короткие серые шорты, оголявшие колени и половину стройных, даже худощавых, бёдер, цветастая мятая футболка, явно надетая в спешке, и неожиданный аксессуар для июля — плотная шапка. В другое время она, может, и сошла бы за обычную странность, но сейчас выглядела настолько неуместно, что взгляд сам цеплялся за неровно топорщащуюся ткань у висков и прямые золотисто-пшеничные пряди, выбившиеся из-под края.       В конце концов, этот солнечный лик никак не вязался со всеми бранными словами, слетавшими с его уст. Заядлых сквернословов интеллигент не особо любил. Но любопытно: сейчас подобная речь не резала слух, не вызывала дискомфорт — наоборот, всё звучало искренне, живо и безобидно, даже по-своему очаровательно. Ни единого намёка на раздражение. Сон и недовольство растворились в комнате окончательно.       Это была не пьяная ссора и отнюдь не обычная истерика. По обрывкам диалога можно было сделать нехитрый вывод: во дворе разыгралась драма нескромного расставания. К тому же, вид многочисленных царапин, ссадин и синяков на открытой конопатой коже не мог не настораживать. Однако поток размышлений был остановлен вызывающим выкриком, ставшим, по всей видимости, последней каплей и без того переполненной чаши терпения блондина:       — Ты можешь так не орать?! Мы в спальном районе, вообще-то, если ты не в курсе! Внешность второго говорившего совершенно не задержалась в памяти, что для скрупулёзного наблюдателя было несвойственно.       — Нет, не могу! Потому что вы все меня уже заебали! — заорал его веснушчатый оппонент с неподдельной злостью и хрипотой, почти захлёбываясь словами. — Ебаные эти сигареты мерзкие, дружки твои выблядские! Как и ты! Постоянный контроль, недоверие, проверки и скандалы, по поводу, сука, и без! Мне это надоело! — горло нещадно раздирало криком, он срывался в кашель, но не останавливался, став чеканить каждое слово. — ВСЁ! Я. Не. Собираюсь. Больше. Это. Терпеть. Ты…       — Достаточно! — не выдержал зритель. В надрывах речи незнакомца было что-то, от чего пальцы сами сильнее сжали край рамы, а в груди зародилось неприятное чувство. — Расходитесь, пока я вас обоих не проклял! — глубокий голос, без крика, но твёрдый, разрезал воздух в надежде, что на этом конфликт уже бывших партнёров прекратится.       Можно сказать, это сработало: второй участник ссоры почти сразу трусливо ретировался с места событий, избегая возможных неприятностей. Но вот персонаж с бурлящими эмоциями нашёл новый объект — того, кто перебил его откровенный монолог. Даже сделал несколько шагов к дому, задрав голову. Их взгляды встретились. В зелени глаз на секунду мелькнул иной оттенок — глубже, словно лес, в который внезапно шагнула тень. Всё вокруг застыло в мгновение: замер шелест листвы, стих лай разбуженной соседской собаки, а сердце аспиранта за оконной рамой сбилось с ритма, пропустив удар. В груди разлилось непонятное ощущение — не страх, не жалость, а смутное предчувствие надвигающихся перемен.       — Мы люди свободные — что хотим, то и делаем! — снова выпалил веснушка, бросая вызов новым обстоятельствам. — Если что-то не нравится — сам съеби куда подальше и…       — Кхем-кхем, — иронично прервал молодой человек, кашлянув в кулак и затем указав рукой в форточке на пустоту — место, где секунду назад стоял предыдущий адресат «ласковых слов».       Блондин моргнул, обернулся и только теперь понял, что его «горе-любовник» уже пропал где-то за углом. Брошенная ранее фраза теперь не имела никакого смысла, а сам он — просто выставил себя дураком.       — Блять, — мрачно буркнул он, сутулясь и убрав руки в карманы шорт, обиженно развернулся. А затем, споткнувшись, пнул носом кеда ближайший камень.       Когда юноша удалялся, в его походке чувствовалась досада и бессильная ярость, как у ребёнка, которому не дали договорить. Случайный наблюдатель смотрел ему вслед, а потом медленно опустил штору и закрыл окно. Почему же так болезненно было услышать эти признания, вырванные криком из глубины чужой души?       

* * *

      Натянув шапку почти на глаза, паренёк среднего роста, периодически озираясь, брёл домой по пустынной улочке. Горло саднило от криков, тело ёжилось и покрывалось мурашками от холодного утреннего воздуха, а настроение упало ниже плинтуса. По возвращении, скорее всего, сразу начнутся допросы о случившемся, нескончаемые выговоры и моральное, а что волновало ещё больше — физическое напоминание его положения. А ведь ещё прошлые синяки не сошли. «Может, в пизду? Не идти никуда», — ноги хотели свернуть в сторону, но идти больше и некуда — вот в чём проблема. Несмотря на совершеннолетний возраст, передвижения строго ограничены. Он был в курсе — ждут не обычные претензии, вроде: «А мы тебя предупреждали», «А зачем ты вообще с ним связался» и «Как ты до такого докатился» — ответы на это и так прекрасно известны!       Погрузившись в свои мысли, беглец не заметил, что уже упёрся в чугунные ворота фамильного особняка на окраине парка. Территория была усеяна цветами, небольшими деревьями и кустарниками, где-то даже слышалось пение птиц. И хоть небо по-прежнему было затянуто тучами, солнце пробивалось сквозь серую завесу прямо на фасад и сад, выделяя их из хмурого мира. Однако, если приглядеться, выглядело всё в совокупности не особо ухожено: проглядывающиеся сухие ветки, непросеянные сорняки в клумбах, зелёные островки на асфальте и плитке, разросшийся газон, трещина на чаше фонтана. Пройдя через арку, увитую розами, «блудный сын» потянулся к золотистой ручке, но остановился, потирая веки:       — Апчхи!       — Я так и знала, что это ты, — довольно раздалось прямо из-за открывшейся двери. Его встретила высокая женщина лет сорока, с короткими тёмно-русыми волосами, серыми глазами, широким лбом и большой родинкой над губой. Прищурившись и улыбаясь слишком уж торжествующей улыбкой. — Твой насморк ни с чем не спутаешь.       — Здрасте, тётя, — пробурчал в ответ парень, стараясь проскользнуть мимо. — Уже в курсе, да?       — Ты о чём именно? — её глаза светили издёвкой.       — Аргх, не прикидывайтесь! — не выдержав, огрызнулся племянник, у подножия винтовой лестницы. — Я знаю, он первым делом побежал к вам жалов… кхм… докладывать, как обычно! — выкрикнул юноша, стремительно поднимаясь. — Вот только сделайте одолжение: вынесите мне мозг тем, как я плохо посту… — он снова закашлялся, зацепил край одной из ступенек и точно проехался бы носом по паркету, если бы не вцепился в скрипнувшие перила, — …пил, чуть позже!       Женщина открыла было рот и хотела возразить на такое нахальство, но не успела вставить и слова — дверь на третьем этаже с грохотом захлопнулась, давая понять, что хозяин комнаты никого видеть не хочет. Там блондин скинул с себя майку и шорты, натянул привычные рваные джинсы и бежевое худи. Закинул наушники в уши и, разувшись, плюхнулся на незаправленную постель, уставившись в потолок. «Да пошли они все… Все знают лучше меня, как мне жить! А я, значит, по-вашему, безвольная кукла?! Настопиздело уже как-то!» — мысли били по голове, как капли начавшегося дождя по стеклу.       Он продолжал смотреть вверх, на обои со звёздами, почти не моргая. В груди неприятно тянуло, а в горле стоял тугой ком, который никак не получалось сглотнуть. В какой-то момент взгляд начал расплываться. Парень раздражённо зажмурился, провёл ладонью по лицу — щека была уже мокрая. Он повернулся к стене и лежал, не двигаясь, только изредка подрагивая плечами, заглатывая воздух и очень стараясь не издать ни одного лишнего звука.       

* * *

      Остаток дня он провёл так: листал комиксы и соцсети, добавлял парня в чёрные списки, перескакивал с мемов на грустных котиков, чужие счастливые клипы и обратно на глупую поп-музыку, от которой становилось только хуже. Каждый новый трек считался издёвкой, каждое старое фото, удаляемое из галереи — уколом. И вот, когда казалось, что он окончательно утонул в самокопаниях одиночества, его хандру нарушил лёгкий стук. За дверью послышался нежный женский голос:       — Цветочек, можно?              Зеленоглазка снял один наушник и состроил хмурую гримасу, не ответив сразу. В груди боролось раздражение с каким-то теплом, которое неизбежно вызывало это обращение.       — Чего тебе, ма-ам? — шмыгнув носом, протянул бунтарь всё так же недовольно, но уже мягче.       Она вошла — точно скользнула по воздуху. Лёгкое платье струилось за ней, светлые волосы с тонкими косичками у висков спадали блестящей волной на плечи, а большие голубые глаза источали заботу и нежность. Блондинка села рядом и бережно откинула упавшую прядь отросшей чёлки с лица сына.       — Ма, отстань, — отстраняясь от руки, продолжил закрываться парень, сохраняя мятежную угрюмость. — Я знаю, чем это кончится, — вздохнул тот и отвернулся к стене.       — Сегодня всё будет иначе, милый, — её улыбка была светлой, почти неземной. Ладонь скользнула ему за плечо, утешающе поглаживая спину. — Но ты же понимаешь: твой дядя — глава. Здесь я не могу тебе помочь.       — Вот только это не значит, что он может использовать меня для своих сделок! Для укрепления союзов между компаниями, для контроля над каждым моим шагом! Прикрывается мнимым «благополучием семьи», а на самом деле — ломает мне жизнь! Если бы отец… он бы никогда… никогда не допустил… — голос вновь сорвался на кашель. — Он бы меня поддержал… — веснушка резко сел и опустил голову, сжав кулаки. — Я… я устал, мам, — еле слышно выдавила жертва тирании, интриг и манипуляций, с трудом сдерживая новые слёзы.       — О-ох, цветочек мой, — она заключила в крепкие объятия уже не сопротивляющегося сына и продолжила гладить по голове. — Я тоже скучаю, но таков порядок вещей: ничто не вечно в этом мире. Ты чувствуешь себя не на своём месте из-за того, что ты особенный, — её пальцы прошлись по пшеничным спутанным волосам, а рука сильнее прижала к себе. — А знаешь, что? Тебе обязательно станет лучше, если немного пройдёшься на свежем воздухе!       — Какой ещё свежий воздух? Ма, от тебя пахнет пыльцой! — морщась, протараторил юный аллергик, пытаясь вырваться из объятий. — Пусти!       «АПЧХИ!» — он рывком подался вперёд: горло першит, нос заложен, во рту пересохло, кожа зудит. Окружение расплылось сквозь слезящиеся глаза — перед ним стоял целый букет: розы, лилии, ирисы, ромашки — с ровно подрезанными стеблями и светлой лентой. До омерзения аккуратный. Чихнул ещё раз, судорожно нащупывая сумку у скрипящей от возни кровати. Молния скользнула, знакомый шорох блистера, один чёткий щелчок — и белая таблетка на ладони. Блондин быстро закинул её, потянулся к бутылке воды на тумбочке и, сделав пару больших глотков, вытер лишнюю влагу с губ и подбородка рукавом. Торопливо закрутил крышку и откинул бутыль на одеяло. Следом пошёл быстродействующий спрей: по два нажатия аппликатора в каждую ноздрю. «Фу-у-уф, живём», — выдохнул он, облегчённо откинувшись затылком на стену. Отпустило. Шмыгнув носом, парень убрал препараты обратно в карман. Уже не в такой спешке.       Он потянулся поставить воду на место и задержался на стоящем на тумбе портрете — с чёрной лентой в углу. Неясно, в какой момент свалил сон. Но как бы грустно ни было осознавать — разговор остался всего лишь фантазией. Прекрасный обман, от которого осталась лишь горечь. А вот букет был настоящим. Любезное напоминание от тёти, что если и есть в мире хотя бы кто-то, кто мог бы встать на его сторону и поддержать в трудную минуту, то точно не в этом доме. Да и, вероятно, не в этой семье, учитывая отсутствие какого-либо интереса и вмешательства со стороны старшего поколения. Их и видели-то последний раз на похоронах дочери с зятем.       Нельзя сказать, что его жизнь была прямо-таки невыносимой — многим на свете приходится куда тяжелее. Только подобные издёвки от этого менее давящими не становятся. Добавить сюда постоянную ругань и упоминание его несостоятельности как наследника, ограничения передвижений из-за особенностей внешнего вида, бесцеремонные вторжения в личное пространство и обвинения во всех семейных проблемах — комфортным проживание в родном особняке уже не назовёшь. Обратиться за помощью некуда, а начнёшь возникать, сопротивляться и проявлять ненужные им эмоции — задавят ещё больше. Капля за каплей терпишь, стараешься угодить, а потом понимаешь, что никто и вовсе не собирался тебя признавать. Словно ты заклеймён с самого рождения. И вообще: откуда взялось это правило, что раз кому-то где-то хуже, то тебе самому автоматически должно от этого полегчать?! Лицемерное и совершенно бессмысленное. Будто чужие страдания отменяют твои!       Он стиснул зубы, схватил любезно оставленный «веник» и с силой швырнул в распахнутую дверь на балкон. Букет проскользил по плитке и полетел вниз, рассыпаясь в воздухе. Обувшись и сунув телефон в бронечехле и кейс с наушниками в карман, блондин вышел следом, потирая глаза и борясь с диким желанием расчесать себе руку, облокотился о мокрый каменный парапет. Прошедший летний ливень прибил всю витающую в воздухе пыльцу к асфальту. Мир пах свежестью, прохладой и свободой. Юноша вдохнул полной грудью, поднимая голову к закатному небу: «Прогуляться, да?» — глухо пробормотал он куда-то сквозь расступающиеся серо-алые облака. Впереди внезапно мелькнуло что-то быстрое, юркое — резвая, проворная птичка: чёрно-фиолетовая, но с золотыми перьями, как уцелевшие лучи солнца. Она описала дугу над парапетом и улетела в глубину двора, оставив за собой мерцающую дорожку в его воображении и лёгкое дрожание крыльев в воздухе с обещанием перемен.       Отражённый в радужке свет на миг окрасил зелень тёплым оттенком — так, что казалось, внутри появился крохотный солнечный огонёк. Вдруг в памяти вспыхнули кадры из прошлого: отрывки семейных прогулок в роще, рядом с которой располагался особняк. Порывы весеннего ветра, срывающие их с отцом кепки, и погони за ними под звонкое мамино хихиканье. Вечносбитые коленки и солнечные дни, наполненные летним зноем, спасением от которого выступали тени от густых крон деревьев и водяные пистолеты. Озорные прыжки по лужам вдвоём с отцом, а после — обязательный сбор букетов из ярких опавших листьев, самые красивые из которых удостаивались чести быть вплетёнными в красочный венок лёгкой женской рукой. Снежные баталии среди сугробов и съезды с самодельных склонов на санках — в те редкие недели, пока белое покрывало не начинало таять и превращаться в скользкую грязную кашу, а после заморозков — в настоящую полосу препятствий для сына. Все они были пропитаны счастливым смехом, теплотой и поддержкой любящих родителей. Были. До нападения в роще.       Ленту грёз разорвала внезапно распахнувшаяся дверь и вошедшая в неё высокая, властная фигура мужчины средних лет с ледяным, пронзающим душу взглядом. Ситуация была из числа тех, где одно лишь напряжение в воздухе сразу давало понять: «Пиздарики — в этот раз отговориться шансов нет!»       — Ты осознаёшь, насколько сильно ошибся? — спокойно, но с угрозой в голосе начал глава. Иллюзия милосердия, пока ещё позволялось оправдаться. — Это сын тех, с кем наша семья сотрудничала задолго до тебя. Твои выходки бросают тень на нашу репутацию! Неужели так трудно было потерпеть всего пару–тройку лет, пока ты не надоешь?!       — Этот гандохуй заслужил кха-кха-каждое слово, и я нихуя не жалею! — кулаки сами сжались, горло обожгло кашлем, но он выдавливал сквозь сип. — Разве только что не выговорил всё, что накопилось за эти долгие месяцы мучений ради вашего блага. И вам, в том числе! — решительно сорвалось с языка юноши, перешедшего из обороны в наступление с зелёным пламенем в глазах. Сегодняшняя история стала последней чертой шкалы заебометра. — Мне уже остопиздело всё это терпеть и подстраиваться! С меня хватит!       — Как ты смеешь так со мной разговаривать?! — в голосе мужчины зазвучала ярость. Рука взметнулась и с хлёстким ударом обрушилась на щёку мальца. Сила толчка сбила того с ног, вбросив обратно в комнату. На миг всё перед глазами смазалось: потолок, мебель, тёмная фигура в проёме. В ушах тонко зазвенело. — После всего, что мы сделали для тебя?! Ты в долгу перед семьёй! Наконец-то я дал тебе, неполноценному зверьку, шанс сделать для неё хоть что-то полезное, и это твоя благодарность?!       «Должник» втянул воздух сквозь зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся не сразу — сначала на колено, потом на ноги, пошатнувшись и зло вцепившись пальцами в высокое изножье кровати.       — В долгу, ебать?! — хрипло выдохнул он, прижимая ладонь к пылающему следу. — Да за ваши хуеблагородные выебоны вы мне ещё доплатить должны! Я никогда не хотел быть блядским дрессированным «зверьком» для укрепления союзов! — голос сорвался на крик. — Раз я такой позор для всех вас и ни на что больше не способен, может, лучше исчезну прямо сейчас?! Чтобы глаза вам не мозолить до своей старости!       — Значит, всё это тебе не важно? Ты готов отвернуться от всего ради своей жалкой гордости?       — Гордости? Не-ет, дядя, это свобода! — губы скривились в горькой усмешке. — Свобода делать то, что я считаю правильным, а не что выгодно вам! А теперь не пойти ли вам всем НАХУЙ?!       Прокричав это, парень резвым движением схватил свою сумку, лежащую неподалёку, и дёрнулся к двери. Противник хотел оттащить наглеца за заострённое длинное ухо, но тот отпрянул — скорее на чистом испуге, чем ловкости — и сбежал вниз по лестнице, стремительно направляясь к выходу. На счастье, его вечная неуклюжесть решила в этот момент отступить.       — Немедленно вернись, Эрис! — грянуло за спиной. — Думаешь, это останется безнаказанным?!       — Сколько раз я просил не называть меня так?! — слова сорвались почти рыком, когда полуэльф обернулся у порога, сверкнув почти горящими от гнева глазами на родственников и прислугу. — Все-го хо-ро-ше-го! — он напоследок выставил известный всем жест и, толкнув дверь, шагнул во мрак улицы.       Та захлопнулась с таким грохотом, что дрогнули стёкла на верхних этажах. Но вместо очередного окрика — тишина. Гулкая, вязкая, неожиданно сладкая. Он бежал вперёд — и рухнула невидимая клетка. Холодный ночной воздух ударил в лицо. В лёгких зашуршала прохлада, смешанная с запахом мокрой листвы, свежей земли и асфальта, ещё хранящего тепло прошедшего дня. Горло по-прежнему саднило, щека горела от пощёчины, внутри бушевали злость и обида — но поверх всего этого проступало новое чувство. Свобода. Парень засмеялся. Сначала коротко, глухо, сдавленно. Потом сорвался в кашель и вернулся снова громче, почти истерично. Смех звучал дико и звонко на пустой улице, но был настоящим. «Наконец-то!» — выдохнул полукровка, намертво сжимая трясущимися руками ремень сумки на плече так, что побелели пальцы.       Тучи над головой рвались на клочья, открывая звёзды. Он шагал всё быстрее, то и дело оглядываясь через плечо. В груди ещё колотилось сердце, в ушах стоял гул от хлопнувшей за спиной двери, но никто не гнался. Шаги отдавались по лужам, и он не знал, куда бежит — просто вперёд, подальше от особняка. От проклятых стен, которые когда-то были домом, а стали тюрьмой.       

❃ ❃ ❃