Forever Yours

Будильник зазвенел ровно в 5:30.

Айтраппед открыл глаза, даже не вздрогнув. Он уже не помнил, когда в последний раз просыпался от звонка с чувством, будто выспался. Тело ныло. Спина затекла от жёсткого матраса, на котором пружины давно продавили ямы, а шея онемела от неудобной подушки, набитой чем-то синтетическим и давно сбившимся в комки. Ему было каждый раз лень взбивать подушку, дабы было полегче на утро просыпаться. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок, где в углу расползалось влажное жёлтое пятно: соседи сверху опять залили, и теперь оно медленно росло, как живое.

Фу. Мерзость.

Комната была крошечной. Метров девять, не больше. В углу стоял старый шкаф с оторванной ручкой. Он закрывался только если подпереть его стулом. У стены стол, весь исцарапанный, с выгоревшей от времени столешницей. На столе лежала стопка потёртых учебников, старая лампа с розоватым абажуром, кружка с остатками чая, на дне которой уже засохла коричневая плёнка и завелась уже своя жизнь. Рядом с кружкой пустая упаковка из-под самых дешёвых таблеток от головной боли, которые не помогали. Он купил их на прошлой неделе, потому что мать жаловалась на давление, из-за которого всегда болела голова. Занавески на окне были дырявые и сквозь них пробивался тусклый серый свет раннего утра. За окном слышался гул просыпающегося города: где-то далеко лаяли собаки, шуршали шины по мокрому асфальту, и ветер бился в стекло, завывая в щелях старенькой многоэтажки. Окно давно прогнило, и сквозняк чувствовался даже в комнате. Холодный, липкий, но к нему можно было за пару недель привыкнуть. Айтраппед сел на кровати. Его бледное лицо в утреннем полумраке казалось почти синим. Настолько белой была кожа. Без румянца, без жизни. Под глазами залегли тени, похожие на синяки, и даже в этом тусклом свете было видно, что он выглядит как кукла, которую слепили из воска или глины и забыли раскрасить. Его волосы - бледный, выцветший блонд, доставшийся от матери - торчали во все стороны после сна. Он провёл по ним рукой, но это не помогло. Они всегда торчали. Рваные, неровные, он стриг их сам, когда они начинали лезть в глаза, примерно раз в два месяца. Ножницы были достаточно тупые, и стрижка получалась кривой, но ему было плевать. Главное, чтобы не мешали. Он поднялся, потянулся, и позвоночник противно хрустнул. Когда-нибудь он так хрустнет и Трапп никогда не разогнется. Комната была холодной батареи почти не грели, а на обогреватель денег не было. Он натянул старую футболку, выцветшую до почти белого цвета, и пошёл в ванную. Ванная комната была ещё меньше. Тесная, с облупившейся плиткой на стенах, с ржавыми трубами, которые гудели по утрам и вечером. Зеркало над раковиной было мутным. Пятна от воды, потёртости, и он видел своё отражение как сквозь пелену. Как будто смотрел не в зеркало, а в мутную лужу на улицу у школы. Дереализация. Он знал это слово. Прочитал где-то в интернете. Состояние, когда мир кажется ненастоящим, приглушённым, будто ты смотришь на всё через грязное стекло. Иногда он чувствовал, как стены отдаляются, звуки становятся ватными, и его собственные руки кажутся чужими. В такие моменты он просто замирал и ждал, пока это пройдёт. Обычно проходило..

Он привык.

Он умылся ледяной водой. кран с горячей водой сломался ещё зимой, и никто его не чинил. Некому просто. Вода обожгла лицо холодом, но он даже не поморщился. Он уже не чувствовал холода, как и жары, как и голода. Всё стало каким-то размытым. Потом он взял ножницы. Старые, с ржавым лезвием, которые лежали на краю раковины. Встал перед зеркалом и начал стричься. Он делал это механически, не глядя просто отрезал пряди, которые казались ему слишком длинными. Волосы падали в раковину, смешиваясь с водой и остатками зубной пасты. Он смотрел на своё отражение, но видел его как будто со стороны: бледное лицо, острые скулы, тонкие, почти белые губы, огромные голубые глаза, которые достались от отца. Того самого, который ушёл, когда мать только родила. Айтраппед никогда не видел его, только на старой фотографии, которую мать прятала в шкафу в детстве. Голубые глаза на фото были точно такие же, как у него. Да и лицо похоже на его. Лишь волосы от матери. Он закончил стричься, отряхнул волосы с плеч и вышел из ванной. В коридоре было темно, ведь единственная лампочка перегорела ещё месяц назад, и он не стал её менять. Денег бы не хватило, они нужнее на другое. Он знал эту квартиру наизусть, каждый выступ стены, каждую скрипящую половицу. Он мог пройти по ней с закрытыми глазами и не споткнуться.

Он зашёл в комнату матери.

Здесь пахло лекарствами. Смесь трав, таблеток, спирта и старости. Пахло так уже пять лет, с тех пор как мать заболела. Сначала врачи говорили, что это просто усталость, потом - что-то с лёгкими, потом - что-то с сердцем. Теперь они уже не говорили ничего. Они просто давали рецепты и разводили руками. Ей оставалось недолго. Все знали, даже она сама. Но Айтраппед отказывался верить. Мать лежала под старым, выцветшим одеялом. Она была такой худой, что её почти не было видно. Только острые ключицы, выступающие из-под ночной рубашки, и впалые щёки. Её лицо было серым, как бумага, а волосы, те же бледные, что и у него, разметались по подушке тонкими прядями. Она спала, но дыхание было тяжёлым, с присвистом. Иногда она хрипела, и Айтраппед замирал, прислушиваясь, не остановилось ли оно. Пока не останавливалось. Он сел на краешек кровати. Женщина шевельнулась, открыла глаза. Мутные, уставшие. Но когда она увидела его, на её лице появилась слабая улыбка. — Айзек... — прошептала она. Голос был сухим, как шёпот. — Ты уже встал? Так рано... — Я всегда рано встаю, мам, — тихо ответил он. — Ты как? — Нормально, — сказала она, но её голос дрогнул. — Нормально. Спится хорошо. Он знал, что она врёт. Она всегда врала, чтобы он не волновался. Точно так же, как он всегда врал ей, что у него всё хорошо. — Я купил тебе лекарства, — сказал он. — Вчера забрал. Новые, их в аптеке посоветовали. Дорогие, но хорошие. Мать покачала головой. — Зачем ты тратишься на меня? — спросила она, и в её голосе было столько боли, что у Айтраппеда сжалось сердце. — Я ведь и так умру. Живи для себя, Айзек. Ты молодой, тебе над— — Не говори так, — перебил он. Голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Ты не умрёшь. Тебе станет лучше. Я найду врача, я найду деньги, я... — Солнце, — мать положила свою тонкую, прозрачную руку на его ладонь. Её пальцы были холодными, почти ледяными. — Ты хороший сын. Самый лучший. Но я знаю, что со мной. Не трать на меня силы. Трать на себя. Он молчал. Он не мог сказать ей правду, что без неё у него ничего не останется. Что она единственный человек в этом мире, с которым ему комфортно. Единственный, кого он не ненавидит. Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Я приду вечером, — сказал он. — Ты не вставай, я сам всё приготовлю. Хочешь чаю? — Хочу, — улыбнулась она. — Твоего чаю всегда хочу. Он улыбнулся в ответ. Натянуто, но искренне, и вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, улыбка исчезла с его лица.

***

Школа встретила его запахом хлорки и столовки. Эти запахи смешивались в коридорах в тошнотворный коктейль, от которого у некоторых одноклассников начиналась головная боль. Айтраппед давно перестал замечать. Здание было старым, ещё советской постройки. Высокие потолки, обшарпанные стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, который в народе называли «больничным». Кое-где краска отслаивалась, открывая серую штукатурку. Полы были выложены плиткой, но в некоторых местах плитки не хватало, и виднелся чёрный, потрескавшийся бетон. Лампы дневного света мерцали, издавая тихое гудение, и от этого света лица учеников казались бледными и больными.

Полуживые трупы.

Он шёл по коридору 9Г, и его фигура терялась среди других, но и выделялась одновременно. В этой школе не было ни одного ученика с такой бледной, почти прозрачной кожей, с такими рваными волосами, с таким отстранённым, пустым взглядом. Он шёл, опустив голову, и никто с ним не здоровался. Никто не пытался заговорить. Это его вполне устраивало. Класс 9Г находился в самом конце коридора, рядом с пожарным выходом. Там было сыро и холодно. Окна выходили на северную сторону, и солнце почти никогда не заглядывало внутрь. Парты были старыми, исцарапанными, на них кто-то вырезал ругательства и имена. Стены обшарпанные. У доски висела карта мира, уже пожелтевшая от времени, с прорванными и погрызанными уголками. Запах в классе был смешанным. Старые книги, сырость, чей-то дешёвый парфюм и едва уловимый запах плесени из углов. Он сел на своё место у окна, на последней парте. Отсюда был виден школьный двор, а за ним серое осеннее небо, нависающее над городом, как крышка гроба. Двор был пустым. Только мокрый асфальт, лужи и редкие голуби, которые клевали что-то у мусорных баков. Деревья стояли голые, чёрные ветви тянулись к небу. Он смотрел на одноклассников. Они разговаривали, смеялись, перекидывались записками, кто-то жевал бутерброды, пряча их от учителя. Они были живыми. Краснели, бледнели, злились, радовались. Айтраппед смотрел на них, и внутри него поднималась глухая, острая ненависть. Он ненавидел их за то, что они могут быть такими беззаботными. За то, что у них есть родители, которые водят их в кино и покупают дорогую одежду. За то, что они никогда не знали, что такое сидеть у постели умирающей матери и гадать, хватит ли денег на лекарства до конца месяца. Он отвёл взгляд. Ненависть была слишком тяжёлой, чтобы носить её в себе постоянно. Он давно научился отключать её, как выключают свет. Просто смотреть в одну точку и не думать ни о чём. Учительница, пожилая женщина с усталым лицом и седыми волосами, в очках на цепочке, которые болтались на груди, вошла в класс, поставила на стол стопку тетрадей и начала перекличку. Айтраппед слушал вполуха, иногда кивая. Его имя назвали, он поднял голову, ответил быстрое «здесь» и всё. Никто не обернулся. Первые два урока прошли в тишине. Он механически записывал в тетрадь то, что учитель говорил, но слова не задерживались в голове. Они текли сквозь него, как вода сквозь сито. Он чувствовал дереализацию. Стены класса начали отдаляться, голоса стали глуше, а его собственные руки чужими. Он сжал кулаки, сконцентрировался на боли от ногтей, впивающихся в ладони, и через минуту всё вернулось на свои места. На большой перемене он вышел в коридор. Здесь было шумно: старшеклассники толпились у столовой, кто-то бегал, кто-то кричал. Из столовой доносился запах подгоревшей каши и дешёвого чая. Айтраппед прислонился к стене и закрыл глаза на мгновение, просто чтобы отдохнуть от всего этого. Шум бил по ушам, свет ламп резал глаза, и он чувствовал, как его голова начинает болеть, а снизу собирался странный ком, который перейдет в тошноту. Он простоял так минут пять, потом открыл глаза и направился к выходу из школы. Ему нужно было побыть одному. До урока еще 10 минут, поэтому.. почему бы и не проветриться. На улице было холодно. Осенний ветер дул в лицо, бросая в него горсти мокрых листьев, которые прилипали к куртке. Айзек зашёл за угол школы: туда, где была старая, заброшенная беседка. Её давно не красили, дерево почернело от влаги, крыша чуть со сломанными досками, и внутри было сыро. Но здесь никто не ходил, и он мог просто посидеть в тишине. Он сел на влажную скамейку, сунул руки в карманы и уставился в одну точку. В голове было пусто. Иногда это пустота была приятной. Он не думал о матери, о деньгах, о школе. Он просто существовал, как камень на дне реки, который несёт течение, но сам не движется. Внезапно он услышал смех. Громкий, заливистый, детский. Он повернул голову и увидел группу своих одноклассников. Они стояли у входа в школу и о чём-то болтали. Кто-то держал в руках телефон, кто-то показывал что-то смешное на экране. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, и их лица были счастливыми. Айтраппед смотрел на них, и внутри снова закипала ненависть, в перемешку с завистью. Тёплая, густая, липкая. Он сжал кулаки в карманах, и его ногти впились в ладони. Боль пришла быстро, и он заставил себя выдохнуть. Он не имеет права злиться. Он просто не имеет права. У него есть только мать и подработка. И больше ничего. Он встал, отряхнул штаны и пошёл обратно в школу. Уроки скоро начнутся, а опаздывать он не любит.

***

Оставшуюся часть дня он просидел, как на автомате. Смотрел в доску, записывал домашние задания, изредка отвечал на вопросы учителей короткими, односложными фразами. Никто не обращал на него внимания и это было хорошо. Он не любил быть замеченным и не любил внимание. После шестого урока он пошёл в столовую, хотя есть не хотел. Но ему нужно было где-то провести время перед подработкой. Он купил дешёвый чай и сел за дальний столик у окна. За окном моросил дождь, капли скатывались по стеклу, собираясь в тонкие ручейки. Вода залипала на пыльном стекле, и мир за ним казался расплывчатым, как акварель, которую размыла вода из кисточки. Блондин держал в руках бумажный стаканчик с чаем, смотрел на дождь и пытался не думать о том, что лекарства у матери закончатся через три дня. А денег у него осталось - он пересчитал в уме - четыреста семьдесят рублей. Это на три дня еды и один поход в аптеку. Но не на всё. Что-то придётся отложить. Он не знал, что именно. Он вздохнул, допил остывший чай и пошёл на подработку. Уроки кончились.

***

Пункт выдачи заказа , где он работал, находился в пятнадцати минутах ходьбы от школы. Маленький склад, заставленный коробками, запах картона и пыли. Хозяин - толстый, вечно недовольный мужчина лет пятидесяти - встретил его ворчанием: — Опять опаздываешь. Я тебя за такие деньги держу, а ты... — Три минуты, — холодно ответил Айтраппед. — Я опоздал на три минуты. Хозяин махнул рукой и ушёл в кабинет. Айтраппед надел старую, потёртую куртку, которую ему выдали, и начал разбирать коробки. Работа была однообразной: достать, распаковать, разложить по полкам, проверить накладные. Он делал это механически, не глядя, его пальцы двигались быстро и ловко. Он так привык к этой работе, что мог выполнять её с закрытыми глазами. В голове не было мыслей. Только холодная, серая пустота, как небо за окном. Он перекладывал коробки, считал в уме деньги, которые получит в конце недели, и понимал, что их не хватит. Он знал это уже давно. Но он не мог позволить себе паниковать. Паника..это роскошь, которую он не мог себе позволить. Закончил он в девять вечера. Хозяин, буркнув что-то про его медлительность, выдал ему дневную оплату. Триста рублей мелочью. Блондин сунул деньги в карман и вышел на холодную, мокрую улицу. Шёл дождь. Тонкий, противный, он забирался под воротник куртки, стекал по спине холодными струйками. Айтраппед не ускорял шаг. Он шёл медленно, глядя под ноги, на отражения фонарей в лужах. Город казался чужим и холодным, как и всё в его жизни.

***

Он подошёл к дому и остановился на несколько секунд, глядя на освещённое окно своей квартиры. Горел свет в комнате матери, а значит, что она проснулась. Он выдохнул, поднялся по потрескавшейся лестнице на пятый этаж, достал ключи и зашёл внутрь. В квартире было тихо. Мать сидела на кровати, опираясь на подушки. Она выглядела ещё более бледной, чем утром, но улыбнулась, когда он вошёл. — Ты пришёл, — сказала она. Голос её звучал слабо, но в нём была теплота. Айзек ничего не ответил. Лишь махнул рукой и ушел на кухню. Он поставил чайник, достал из шкафа две кружки. Одну целую, для матери, и одну с отбитым краем, для себя. Пока вода закипала, он сел рядом с ней на кровать и взял её руку в свою. — Мне сегодня приснился сон, — тихо сказала мать. — Мы с тобой гуляли по парку, и ты был маленьким. Ты держал меня за руку и смеялся. Я так давно не слышала твоего смеха, Айзек. Он молчал. Он не знал, что ответить. Внутри у него всё сжалось, и он с трудом проглотил комок, вставший в горле. — Я буду смеяться.. Для тебя одной, — сказал он, хотя не был в этом уверен. — Ты только поправляйся. Мать погладила его по голове своими тонкими, холодными пальцами. — Ты у меня хороший, — прошептала она. — Самый лучший. Помни об этом. Он не ответил. Он просто сидел, смотрел на неё: на её бледное лицо, на её уставшие глаза, и внутри него нарастала тяжесть. Та самая, что появлялась каждый вечер и уходила только когда он засыпал. Тяжесть от чувства, что он ничего не может сделать. Что он беспомощен. Что мать умирает, а он не в силах её спасти. Ему лишь 15, что он может сделать? Вечером, когда мать уснула, он закрылся в своей комнате. Снял мокрую куртку, повесил её на стул, залез под одеяло. В руке он сжал старую иконку, которая висела над кроватью матери. Она всегда была с ней. Он не верил в Бога, но он знал, что мать верит. — Помоги ей, — прошептал он в темноту. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что нужно, только помоги ей. Он не договорил. Слова застряли где-то в горле. Вместо них пришла только тьма и тяжёлый, беззвёздный сон. Трапп всегда вырубался, а не засыпал спокойно, как нормальные люди.

Он заснул.

Пока он просто жил, как жил раньше: В серой, холодной тишине, где не было места ничему, кроме боли и отчаяния, а также страха за завтрашний день.