Эффект ятрогении Чон

***

      Чонгук заходит в кабинет к старшему хирургу Пак Сонхва — заведующему отделением общей хирургии и куратору ординаторов. Первое, что бросается в глаза, — лист на столе, явно специально подготовленный для него. Наставник, сидя в кресле, массирует пальцами виски, где, кстати, уже проглядываются седые волосы, а после снимает очки и трёт переносицу. В такие моменты Чонгук уже знает: лучше помолчать, а если и говорить, то только когда спрашивают.       — Ты же понимаешь, что произошло? — тихо спрашивает наставник. Чонгук молча кивает.       — Сколько часов ты на ногах?       — Двадцать восемь.       — Двадцать восемь… — тот начинает нервно постукивать пальцами по столу.       — И ты взялся за скальпель. Чонгуку нечего ответить. Всё так и есть.       — Ты мог отказаться, Чонгук. Ты мог сказать, что устал… Мог перенести. Но ты ничего из этого не сделал, потому что хотел что-то там доказать. Ты вообще своих пределов не видишь, понимаешь ты это или нет? А у человека теперь дыра в протоке.       — Я…       — Послушай… — перебивает наставник, отмахиваясь. — Ты всю жизнь хочешь быть чужими руками и держать кому-то крючки с зажимами?       — Нет, конечно… Я хочу быть на вашем уровне и даже ещё лучше. Сонхва смеётся, потирая морщинистый лоб.       — В этом и проблема. Говорю же, ты своих пределов не видишь, и сегодня это сыграло против тебя. У тебя есть талантливые руки, Чонгук, это правда, но если так дальше пойдёт… Единственное место, куда я тебя допущу, — это морг. Поэтому ты послушаешь меня и подпишешь. Сейчас. Заведующий пододвигает лист ближе к краю стола, а сверху кладёт ручку. Для Чонгука это равносильно последнему гвоздю, вбитому в крышку его гроба. Он не сдвигается с места, разве что ладони сами собой прячутся в карманы халата.       — А если я откажусь? — Чонгук отступает на шаг.       — Тогда я напишу в твоей характеристике, что ты отказался от рекомендованного отпуска после инцидента. И когда ты будешь искать место в другой больнице — а ты будешь… это будет первое, что они увидят. Чонгук понимает: если он ещё раз ошибётся, ответственность будет нести вся больница. Руководство обязано принимать меры, если их сотрудник не справляется. И пока те не убедятся в обратном, в операционную доступ закрыт, а к сложным операциям его и подавно не подпустят. Чонгук всё же подходит и молча подписывает документ.       — Проблема не в том, что ты чего-то не умеешь или не знаешь, просто… Тебе нужен отдых. В общем, иди домой, отоспись, съезди куда-нибудь, смени обстановку. Делай что угодно, только чтобы здесь я тебя не видел эти две недели.       — Понял. Чонгук смиренно снимает белый халат, оголяя татуированные руки до кистей. Каждый раз, когда взгляд Сонхва натыкается на его татуировки, тот обязательно шутливо ворчит: мол, что же за врач такой? Но сейчас он молчит. Затем Чонгук, не рассчитав силу, бросает пластиковый бейдж, и тот глухо ударяется о стол. Карточка падает фотографией вверх: «Чон Чонгук Отделение общей хирургии Врач-ординатор R3» Позади три года тяжёлой ординатуры, год интернатуры и шесть лет в медицинском университете. И всего один год до момента, когда он сможет стать самостоятельным врачом-хирургом. А сможет ли теперь?       — Постой, — зовёт наставник, когда Чонгук уже открывает дверь кабинета, чтобы уйти. — Телефон.       — Что?..       — Рабочий телефон. Отдай его, а то я тебя знаю. Ты будешь проверять чаты, читать, кто на каких операциях, изводить себя. А вот так не будешь. Чонгук возвращается и еле-еле разжимает пальцы, чтобы оставить рабочий телефон рядом с бейджем.       — Личный оставь, конечно, но если я узнаю, что ты связываешься с кем-то из отделения с вопросами про пациентов — твои две недели отпуска превратятся в месяц.

***

      На самом деле Чонгуку не нужен рабочий телефон, чтобы изводить себя. Это прекрасно получается и без него. Он едет домой в метро, уставший как собака, и вместо того, чтобы выдохнуть, отвлечься и подумать об отдыхе, мусолит в мыслях произошедшее за последние сутки. Сначала сложная экстренная операция на кишечнике, затем — два часа сна в ординаторской на кушетке, после — утренний обход и, наконец, — лапароскопическая холецистэктомия. Именно на ней Чонгук и провалился. Хочется орать и биться головой о стену от досады, но он лишь смотрит полуприкрытыми глазами на двери вагона. Он бы ещё хоть как-то мог себя оправдать, окажись эта операция сложной, но она была простой. Самая рутинная, элементарная! Чонгук таких уже тридцать провёл, и у него совершенно не укладывается в голове, как он мог так… Вот он стоял у стола, смотрел в монитор на изображение с камеры. Всё было нормально: желчный пузырь выделен, артерия клипирована, проток пережат. Осталось отсечь и достать… Чонгук сам не понял, что произошло: в глазах потерялся фокус, всё начало расплываться. Он моргнул и слегка потряс головой, чтобы прийти в себя. И отсёк… Чонгук мгновенно понял, что повредил общий желчный проток. Желчь хлынула туда, куда не должна была. Наставник Пак Сонхва, который обычно наблюдал за его работой вполглаза, вдруг подорвался: «Стоп. Отойди, я закончу». Чонгук отошёл. Руки тряслись так сильно, что он далеко не с первого раза стянул перчатки. В итоге операция растянулась на три часа. Пришлось звать второго хирурга, ставить дренаж, зашивать проток. С пациентом всё в порядке, его жизни ничего не угрожает, но понадобится ещё одна операция через полгода.       — Очень редкое осложнение, случается даже у опытных хирургов, не кори себя так, — говорили ему. Но Чонгука это совсем не успокаивало. Мало ли что там у других? Плевать. Его интересовал только он сам, собственные действия и возможные последствия. Он слишком поверил в себя и решил, что и эту операцию проведёт успешно.

***

      Чонгук принципиально не пьёт, но сегодня он забегает в круглосуточный магазинчик и покупает две бутылки соджу. Это жалкое решение от безысходности почему-то приходит мгновенно. Оказавшись в маленькой съёмной квартире, Чонгук даже не включает свет. Он приваливается спиной к двери с пакетом в руке и медленно сползает вниз, садится прямо на пол, не снимая одежды и кроссовок. Первая бутылка соджу открывается с глухим щелчком. Первый глоток кажется настолько мерзким, что подступает тошнота — Чонгук не привык к такому. Выждав несколько минут, он снова пьёт, и теперь алкоголь уже не кажется ужасным. Вполне себе ничего. Спустя полчаса пространство начинает опасно крениться — как же быстро он опьянел. Собираясь с силами, Чонгук всё-таки поднимается и плётся до комнаты. Там, на нижней полке стеллажа среди бумажного бардака, лежит дневник: громоздкий и тяжёлый, формата А4, в твёрдом переплёте. Когда-то чёрный, теперь он стал серым — выцвел и потёрся с годами. Чонгук купил его ещё на первом курсе, решив, что весь путь в медицине должен быть основательно задокументирован. Ритуал и обязательство — делать записи каждый день, даже если там всего пара слов. За столько лет дневник разбух от вложенных бланков, записок и снимков. Корешок уже треснул в двух местах, нити сшивания торчат наружу. Через силу Чонгук хватает дневник, кладёт на стол и включает настольную лампу. Перед глазами — чистая страница. Пальцы, привыкшие к перфекционизму, сейчас кажутся неповоротливыми брёвнами. И всё же он берёт ручку и начинает писать: «Я сегодня чертовски облажался. И, кажется, начинаю верить, что зря пошёл в медицину. Мне часто говорят, что я принимаю всё слишком близко к сердцу, но я не понимаю: а как можно по-другому? Кем надо быть, чтобы не реагировать, когда жизнь человека под угрозой по твоей вине? Мясником? Психопатом? Такое ощущение, будто всем вокруг легко живётся, а я один какой-то идиот. Наставник прав, я не вижу своих пределов. Я просто хотел провести как можно больше самых разных операций, чтобы получить много опыта. Думал, что какой-то особенный. А в итоге сегодня из-за меня у пациента трубка в боку. Сколько бы мне ни говорили, что не всё зависит от меня, что бывают и вовсе безнадёжные случаи, у меня не получается это принять. В теории я это понимаю, но не могу смириться даже спустя столько лет. Говорят, что все врачи без исключения допускают ошибки, нет ни одного, кто бы с самого начала идеально со всем справлялся. Но в хирургии из-за ошибки человек может умереть — это слишком высокая цена. Сомневаюсь, что мне и дальше хватит мужества, чтобы каждый день жить с такой ношей. Каждый день держать в голове, что вот этими руками я могу нанести кому-то вред. Я не годен для этой профессии. Какого хера я это понял так поздно?». Чонгук останавливается, и ручка замирает над бумагой. Он судорожно листает дневник назад, в самое начало… Вот рисунки скелета, сделанные с такой любовью и внимательностью, а здесь — впечатления от лекций, какие они сложные. Даже есть записи об одногруппнике, который ему нравился, но Чонгук так и не смог признаться. Записи о том, как он впервые ассистировал. Столько всего… Сейчас читать это просто невыносимо, ведь осознание, что всё было зря, — убивает. Чонгук будто предаёт себя, но по-другому не получается. Злость вспыхивает мгновенно, и он тянет за первую страницу. Бумага плотная, качественная, поэтому слабо поддаётся, но Чонгук дёргает сильнее. Слышится сухой треск — вылетают страница за страницей, а по ощущениям, словно кости ломаются. Он комкает листы и разбрасывает их по комнате.       — Да пошло оно всё… — бурчит Чонгук заплетающимся языком и швыряет дневник в стену. Твёрдую обложку разорвать не получается, уже не хватает терпения с ней возиться. В ход идёт вторая бутылка соджу — она уже на вкус как вода. А после, еле волоча ноги, Чонгук падает в постель, желая поскорее забыться.

***

      — Боже… — хрипит Чонгук, и голос кажется ему совсем чужим. Утро. Совсем не доброе. Во рту пересохло, тело затекло. Вокруг — последствия вчерашнего срыва… Он вскакивает, оглядываясь по сторонам, и тут же начинает собирать обрывки бумаги. «…сегодня впервые самостоятельно наложил швы на…» Фраза обрывается. Ужас накатывает от осознания, что за один час пьяного психоза он уничтожил почти десять лет жизни: страхи, победы, обиды, радость, гордость — весь пройденный путь. Чонгук ползает по полу, пытаясь сдержать слёзы, собирает каждый кусочек, прикладывает края — но они не сходятся. Ладони отчего-то становятся мокрыми. Оказывается, он ещё и умудрился пролить соджу… Чернила кое-где поплыли. Состояние дневника безнадёжное, но Чонгук всё равно продолжает собирать обрывки и складывать их в пустую коробку из-под кроссовок. И что теперь делать? Чонгук безумно жалеет о том, что натворил, но нервы сдали окончательно. Внезапно вспоминается разговор с анестезиологом, который хвастался реставрацией старинной семейной Библии.       — Есть один мастер, говорю вам, он хирург покруче нас всех вместе взятых. Бумажный хирург! Но он берёт в работу только то, что ему нравится. Чонгук останавливается и, сидя на коленях, смотрит на коробку с обрывками с надеждой. А вдруг тот мастер поможет? С другой стороны, судя по рассказам, тот слишком избирательный. Наверняка берётся за что-то очень дорогое, ценное, великое, историческое… Не то что какой-то жалкий дневник, который Чонгук когда-то купил в обычном канцелярском магазине. Допустим, великий мастер согласится помочь, но тогда он прочитает записи — даже обязан будет это сделать. Сердце сжимается, ведь это слишком личное. Никто не должен держать дневник в руках, кроме самого Чонгука. Выбор прост: или придётся потерпеть стыд, но восстановить дневник, или не терпеть ничего, но постоянно страдать, глядя на эту несчастную коробку.