Глава 2.
22 июня 2026 г., 21:40
***
Мастерская находится в тихом переулке. Чонгук несколько раз проходит мимо невзрачной деревянной двери с латунной табличкой, оглядываясь, прежде чем решается войти. Он ожидал пространства с магически-библиотечным антуражем, думал, что здесь будет пахнуть старой бумагой, но всё оказывается совсем не так. Пахнет стерильностью, прямо как в операционной, и в то же время чем-то сладковатым — сухими травами. Свет здесь особенный: мягкий, рассеянный, заполняющий каждый угол. Мастер стоит спиной и не приветствует гостя. На нём серый халат из плотной ткани, напоминающий не то форму лаборанта, не то одеяние монаха. Из-под манжет виднеются края белых перчаток, плотно облегающих запястья. — Я сейчас закончу, — мастер всё ещё не оборачивается, только слегка наклоняет голову в сторону и добавляет холодным тоном: — Не подходите к столу, пожалуйста. Чонгук замирает на месте. Он начинает чувствовать себя неловким, неповоротливым и совершенно лишним в этой мастерской. Яркая коробка из-под кроссовок в руках кажется сейчас верхом идиотизма. Он мог бы для приличия переложить всё хотя бы в папку, но побоялся, что если коснётся обрывков снова, они окончательно рассыплются. Мастер наконец откладывает инструмент — какую-то тонкую палочку — и медленно поворачивается. У него бледноватое лицо с острыми чертами и очень внимательный взгляд. Чонгук замечает, как его разглядывают, как глаза задерживаются на татуировках. — Что принесли? — спрашивает тот. — Как вас зовут? — Меня зовут Чон Чонгук. Мне сказали, вы можете это восстановить. — Чон Хосок. Чонгук нерешительно ставит коробку на край свободного стола. Хосок подходит ближе, но сохраняет дистанцию. Он не торопится: сначала просто смотрит на коробку, будто что-то оценивает. Затем надевает поверх хлопковых перчаток ещё одни, совсем тонкие. Это странно. Наконец мастер приподнимает крышку. В нос тут же ударяет кисловатый запах, и Хосок едва заметно морщится. Он берёт длинный пинцет и аккуратно цепляет один рваный клочок. У Чонгука в этот момент перехватывает дыхание. Он видит, как Хосок рассматривает обрывок, — ощущение такое, будто Чонгук стоит голый и его пытаются разглядеть изнутри. — Прямо видно, с каким гневом разорвали, — с лёгким азартом говорит Хосок и поднимает взгляд. — Ещё и алкоголем залили. Вы точно хотите это восстановить? — Точно. Это очень ценная и дорогая вещь для меня, — выталкивает из себя Чонгук. — Я знаю, что вы не за всё берётесь, но это правда очень важно. Хосок начинает медленно перебирать содержимое пинцетом, раскладывая фрагменты по чистому сухому листу. Он двигается с такой точностью, что Чонгук невольно вспоминает наставника в операционной. — Здесь очень… безумно много работы, — тихо говорит Хосок, поддевая маленькую уцелевшую фотографию, лежащую на дне. — Это вы? — Да. Первый курс медицинского. Я хирург. — Идеально гладким это уже не будет. Чернила на многих фрагментах поплыли... — Мне просто нужно, чтобы это можно было прочитать и чтобы оно было более-менее целым. Я не прошу идеальности. — Хирург, значит… — Хосок аккуратно закрывает коробку. Может, Чонгуку кажется, но он замечает едва заметную ухмылку. — Это будет стоить дорого. И работа займёт много времени. Нужно промыть листы, высушить их под прессом, укрепить, собрать… — Я заплачу сколько скажете, — перебивает Чонгук. — Вам придётся приходить сюда. Некоторые фрагменты я не смогу идентифицировать без вашей помощи. Почерк везде разный. — Я сейчас в отпуске, готов приходить хоть каждый день. — Тогда оставьте номер на бланке у входа. Я позвоню, когда разберусь с одной частью. Когда Чонгук выходит на улицу, то только тогда понимает, что всё это время стоял, втянув плечи, — теперь в мышцах чувствуется лёгкая боль. Он смотрит на руки, которые Хосок рассматривал с таким подозрением. Вроде руки как руки…***
Проходит три дня. Чонгук ловит себя на том, что проверяет телефон каждые десять минут. Он никак не может найти себе места. В отпуске работа не отвлекает, и хотя Чонгук прикладывает усилия, чтобы не проверять чаты и не связываться с коллегами, отдыхать не получается. Он во взбудораженном состоянии ждёт звонка от Хосока. Безусловно, не терпится узнать, как идут дела с дневником, однако… Хочется, чтобы Хосок просто позвонил. Не только по делу. Хосок зацепил его, хоть и оставил неоднозначное впечатление. Тот вроде и располагает к себе, но держит дистанцию. Отстранённость, подчёркнутая закрытым халатом, и то, как он едва заметно поморщился от запаха, — всё это крутится в голове, воспроизводится в памяти с невероятными деталями. Чонгук сам себе поражается: из-за работы и амбиций он совсем позабыл о личной жизни. На четвёртый день терпение лопается. Звонка всё нет. Просыпается та самая настойчивость, которая когда-то помогла ему выжить в ординатуре. Чонгук стоит перед зеркалом и думает, что бы надеть… Хосок видел его только в помятой футболке с этой позорной обувной коробкой в руках, да ещё и с похмелья. Теперь пришло время постараться не опозориться. А если Хосок и вовсе не интересуется мужчинами? Тогда зачем это всё? Он вообще выглядит так, словно не интересуется ничем, кроме работы. Прямо как и сам Чонгук… Чонгук в итоге выбирает белую футболку и плотную джинсовую рубашку тёмно-синего цвета, оставляя её расстегнутой. Он несколько раз подворачивает рукава до локтей: на фоне однотонной ткани татуировки особенно выделяются. Тёмные широкие брюки и начищенные кеды завершают образ. Последний взгляд в зеркало… И вот он уже толкает знакомую дверь, приехав в мастерскую на крыльях нетерпения. Хосок сидит у стола под лампой, склонившись над какой-то плоской ванночкой. Он даже не поднимает головы на звук открывшейся двери. — Я не звонил, Чонгук-щи. В следующий раз дождитесь приглашения. И наденьте бахилы. Чонгук проходит вглубь комнаты и останаливается всего в метре от рабочего стола. — Прошло три дня. Вы даже не сказали, с чего начали, — Чонгук удивляется тому, насколько его собственный голос звучит уверенно и даже нагло. Хосок наконец выпрямляется. Он медленно снимает очки, кладёт их на стол и поворачивается. — Я закончил механическую очистку фрагментов, — Хосок указывает кивком на ванночку, в которой плавает несколько обрывков. — Сейчас они проходят промывку. — Я пришёл помочь, — Чонгук делает ещё шаг вперёд, отчего Хосок едва заметно отклоняется назад. — Вы говорили, что не разберёте почерк. Ну вот, я здесь, давайте разбирать. С чего мне начать? — Наденьте перчатки, — Хосок говорит со снисхождением, словно хотел сказать совершенно другое или вовсе выставить назойливого гостя за дверь. — И халат. Если вы собираетесь здесь находиться, вы не должны приносить пыль с улицы. Чонгук усмехается и снимает джинсовую рубашку. — Без проблем. — Поверх футболки он быстро натягивает халат, который оказывается немного тесноват в плечах, и надевает перчатки. — Показывайте, мастер Чон. Хосок подходит к отдельному столу, где на белом пергаменте разложены высушенные обрывки. Он подносит лампу ближе, освещая хаотичные строчки. — Вот это… — Хосок указывает пинцетом на клочок с рваным краем. — Синие чернила, сильный нажим. Судя по плотности бумаги, это где-то середина тетради. О чём здесь речь? Чонгук наклоняется, и теперь они стоят плечом к плечу. Он чувствует едва уловимый запах мыла от халата Хосока и видит, как напряжены его пальцы. — Это… Чонгук кое-как вычитывает пару слов и сразу же теряет всю уверенность. И почему именно этот фрагмент? Почему не запись о том, как он впервые побывал в морге и как у него замёрзли руки? — Да это… можно не восстанавливать, выбрасывайте. Хосок поворачивается к нему, вскинув брови от удивления: — То есть? Это шутка? — Нет. Хосок смеётся — громко и звонко. Чонгук смотрит на него и тоже начинает улыбаться, даже не понимая причины. — Чонгук-щи, сначала вы приходите и слёзно просите взяться за дневник, а теперь так хладнокровно говорите выбросить страницы? Это жестоко, вам не кажется? Может, вы чего-то стесняетесь? Если так, поверьте, мне нет дела. Я за столько лет с чем только ни работал и заинтересован только в том, чтобы помочь восстановить дорогую вам вещь. Чонгука будто холодной водой обливают. Получается, Хосок совсем не заинтересован в нём... И все эти дни Чонгук зря надеялся на сближение с ним. — Вы правы, — холодно отвечает Чонгук. Раз уж Хосоку всё равно, то и переживать не о чем. — В общем, здесь о том, какой я несчастный. Страдания, сопли и всё такое. — И что же вас так расстроило? — неожиданно спрашивает Хосок. — Неудачное какое-то там по счёту свидание. Я думал, что познакомлюсь с кем-нибудь и что-то получится, а в итоге на этих встречах не мог ни о чём думать, кроме учёбы. Ничего не вышло. Это мои студенческие времена. — Ох, бывает… Но вы ещё встретите своего человека. Сколько вам лет? — Двадцать семь. — Тем более. — А вам сколько лет? — Тридцать четыре. — И что, мастер Чон, вы уже встретили своего человека? — Нет, с этим всё сложно. Что-то мы отвлеклись, давайте вернёмся к работе. Хосок кивает и снова возвращается к страницам, а Чонгук пытается скрыть радость от того, что мастер свободен. Он аккуратно поглядывает, как Хосок возится с небольшим склеившимся куском. Тот использует тончайшую лопатку, но прогресса нет. Свет лампы подчёркивает, как напряжена его шея. В какой-то момент становится слышно учащённое дыхание. Чонгук замечает, что руки мастера — изящные и тонкие — начинают едва заметно подрагивать. — Здесь затёк клей из корешка… — тихо говорит Хосок, скорее самому себе. — Если я нажму сильнее, верхний слой просто сойдёт и мы потеряем текст. Он откладывает лопатку и тянется к скальпелю с коротким лезвием. Закусив губу, Хосок медлит, прежде чем коснуться бумаги. Секунда, вторая, третья… Он шумно выдыхает и кладёт инструмент обратно. — Я никак не могу поймать угол, слишком глубокое замятие. Пару минут... Чонгук, который всё это время наблюдал за ним через плечо, подаётся вперед: — Давайте я попробую? Хосок оборачивается и поднимает взгляд, полный скепсиса и чуть ли не осуждения. — Если вы промахнётесь хоть на долю миллиметра, то… — Я разделяю спайки в брюшной полости, — перебивает Чонгук. — Они тоньше этой бумаги. И если я там промахнусь, пациент не просто потеряет пару слов. Хосок смотрит то на Чонгука, то на скальпель. — Да ладно вам, ну промахнусь и промахнусь, значит, будет моя ответственность. Дневник-то мой. Хуже уже точно не будет. Чонгук берёт скальпель, не дожидаясь согласия, но мастер и не пытается препятствовать. Чонгук садится на место Хосока, поправляет лампу и на мгновение закрывает глаза, чтобы настроиться. Хосок стоит так близко, что чувствуется тепло его тела. Чонгук сначала касается лезвием края склейки, чтобы почувствовать бумагу. Хосок молчит — значит, ничего непоправимого ещё не произошло. Чонгук делает несколько микроскопических движений, как бы «выглаживая» один слой из другого. Это сложно назвать разрезом. Слышится сухой хруст разделяющихся волокон. Боковым зрением Чонгук замечает, как Хосок наклоняется всё ниже, разглядывает его предплечья, ладони, пальцы. Слова о том, что мастер заинтересован только в работе, уже не кажутся такими категоричными. Или это просто кажется? Наконец, спустя несколько минут верхний слой с мягким шелестом поддаётся и отходит в сторону. Лист целый, текст не повреждён. Чонгук откладывает скальпель и выдыхает, понимая, что всё это время практически не дышал. — Готово! Посмотрите. — Вы... — Хосок запинается. — У вас действительно феноменальный контроль. — Это всё, что у меня есть, — Чонгук слегка улыбается, чувствуя забытое удовлетворение от победы. — Рад, что это пригодилось не только в морге. Хосок осторожно подцепляет лист пинцетом. — Похоже, я недооценил ваш метод, доктор Чон, — признаёт он. — Придвигайте стул ближе. Нам нужно разобрать остальные листы. Ну, сколько успеем за сегодня. Чонгук с радостью садится рядом, понимая, что ему совсем не хочется уходить из этой мастерской.
