Эффект ятрогении Чон

***

      Чонгук уже привык приходить в мастерскую к двум часам. Он даже не спрашивал, нужна ли помощь. Хосок поначалу недовольно поджимал губы, глядя на часы, но вскоре перестал так реагировать. В конце концов, мастер ни разу его не прогнал. Оказалось, что наблюдать за Хосоком — это отдельный вид терапии. А ещё Чонгука начало интересовать буквально всё: почему клей должен быть именно такой температуры, зачем нужны грузики из свинцовой дроби и как Хосок умудряется не порвать страницу, которая буквально рассыпается под пальцами. Удалось узнать столько нового, что теперь хирургия не кажется самым сложным делом.       — Здесь нельзя торопиться, — поясняет Хосок, аккуратно расправляя залом. — Бумага запоминает каждое грубое движение. Если нажать не там, она треснет прямо по старым повреждениям. Чонгук в ответ рассказывал о больнице. Хосок слушал, что-то спрашивал, иногда замирая с инструментом в руках, и Чонгук засматривался на его профиль в свете настольной лампы. К Хосоку так сильно тянуло, несмотря на его закрытость и сухие, редкие замечания… Так и прошли две недели отпуска. В последний день они задерживаются до темноты. Дневник почти готов — он лежит на столе. Пусть не совсем как новый, но из него выжали максимум. Хосок очень старался. Когда они выходят на улицу, Чонгук начинает нервничать. И всё же другого удачного момента может и не быть. Сейчас они только вдвоём, их не отвлекает работа. Только прохладный вечерний ветер и тишина. Хосок закрывает дверь, сосредоточенно возясь с ключами.       — Завтра выхожу на работу… — говорит Чонгук, убирая руки в карманы. — Отдых закончился.       — Удачи, доктор Чон, — Хосок убирает ключи и поворачивается. До сих пор непривычно видеть его не в сером халате, и всё же педантичный образ чувствуется даже за пределами мастерской. Рубашка тёмно-фисташкового цвета, застёгнутая на все пуговицы, включая самую верхнюю. Хосок никогда не подворачивает рукава, в отличие от Чонгука. На нём тёмные свободные брюки с выглаженными, мать их, стрелками — смотрятся идеально. Лоферы на толстой подошве.       — Мастер Чон, — Чонгук делает шаг ближе, не давая ему уйти. — Я бы хотел с вами ещё увидеться.       — Конечно, мы увидимся. Дневник ещё не готов, вы в любом случае придёте его забрать.       — Нет, вы не поняли. Я бы хотел увидеться, но не здесь. Мы могли бы поужинать где-нибудь в тихом месте? Только мы. Вдвоём. Хосок застывает: смотрит прямо и не отводит взгляда, но чувствуется напряжение, будто он хочет отступить, упираясь спиной в собственную дверь.       — Это плохая идея, — отвечает Хосок. Это самая холодная интонация, которую удавалось слышать за всё время. Даже когда Чонгук мешал работать, Хосок звучал не так резко.       — Почему плохая?       — Пусть и не всё, но я знаю, что написано в вашем дневнике, поэтому понимаю, что вы приглашаете меня не просто поужинать.       — Я этого и не отрицаю. Извините, если слишком прямо, но… Вас не интересуют мужчины? В этом причина? Если я ошибся на ваш счёт, то…       — Я бывал в разных отношениях. Это просто не для меня… Это лишнее, правда. Простите. И спасибо за помощь. Разумеется, я возьму с вас меньше, чем договаривались изначально. Мне пора. Простите ещё раз. Хосок коротко кивает и спешно уходит в сторону метро, не оборачиваясь. Чонгук остаётся один у тёмной двери, а внутри всё стягивается от злости на этот чёртов вежливый отказ. Будто Хосок откатился в день их знакомства и выстроил километровую дистанцию, как только почувствовал, что к нему прикоснулись без перчаток. То есть выбрасывать страницы — это жестоко, а вот так отказывать — нет? Чонгук был уверен на тысячу процентов, что всё близится к логическому развитию, выходит за пределы «мастер» и «клиент». Эти случайные касания, взгляды, улыбка Хосока, иногда смущённая… Чонгук приносил ему обеды, кофе, просил отвлечься, потому что мастер уж слишком сильно погрузился в работу. Совсем не отдыхал. Хосок всё ворчал, что отпуск у Чонгука так себе — ведь как можно отдыхать, если каждый день находишься в мастерской? Все эти невербальные сигналы кричали о том, что чувства взаимные и другого исхода просто нет. И быть не может. Но как же Чонгук ошибся. Неужели он действительно себе всё это напридумал? Наверное, дневник снова пополнится страдальческими записями, а потом Чонгук опять разнесёт эти листы в пух и прах, но восстанавливать уже не будет.

***

      Возвращение в больницу ощущается странно. Раньше Чонгука сложно было выгнать оттуда, а выходные и отпуск ощущались как пытка. Сейчас же эта одержимость словно подугасла. Смены сливаются в одну длинную полосу: обходы, ассистирование на операциях, приёмы, заполнение карт… На удивление, руки и мозги работают чётко, как никогда. Наставник Пак снова начинает доверять сложные этапы. Так и проходят две недели. Кажется, вот же оно, счастье, но внутри у Чонгука что-то изменилось. В перерывах, сидя в ординаторской с остывшим кофе, он постоянно возвращается к тому вечеру у дверей мастерской. Эти воспоминания режут не хуже скальпеля. Если раньше он приходил к Хосоку, даже когда тот не звал, то теперь больше нет смысла предпринимать никаких шагов. Пора прекращать это ребячество, пора становиться серьёзным хирургом. Не стоит растрачивать себя на сомнительные чувства… Лучше сосредоточиться на помощи людям. Просыпается какая-то трезвая злость и намерение вернуться к достижению главной цели жизни. Драма, которую он развёл перед отпуском, уже не кажется такой критической. Чонгук ни за что не сдастся. Заканчивается очередное дежурство. Чонгук выходит в холл первого этажа, чувствуя себя выжатым досуха. Пальцы подёргиваются от усталости — он уже готов просто лечь пластом посреди больницы, но на выходе замечает знакомый силуэт.       — Мастер Чон? Что вы здесь делаете? — он старается держать профессиональную дистанцию. — Что-то по здоровью? Хосок вздрагивает, будто его поймали на чём-то запретном. Он выглядит совсем не как обычно. На нём нет серого халата или другой наглухо закрытой одежды. Мягкий бомбер карамельного цвета, светлые брюки… Как будто помолодел.       — Я закончил ваш дневник. Подумал, что отправлять его курьером… будет неправильно. — Хосок торжественно протягивает свёрток из крафтовой бумаги, перевязанный шнурком.       Чонгук сразу же представляет, как Хосок аккуратно упаковывал его в мастерской. Он принимает тяжёлую тетрадь. Через бумагу чувствуется твёрдая обложка и запах чего-то свежего. Больше никакой вони от пролитого соджу.       — Необязательно было приезжать, тем более мы о таком не договаривались. Но… спасибо. Я как раз собирался заехать к вам на неделе, — официально говорит Чонгук. — Сколько я вам должен?       — Но вы даже не посмотрели.       — Я вам доверяю и прекрасно знаю, что там всё на высшем уровне. Чонгук уже лезет за кошельком, но Хосок перехватывает его за запястье. Прикосновение короткое, мягкое, но Чонгука будто бьёт током.       — Я звонил в отделение… — тихо произносит Хосок. — Узнал, когда вы заканчиваете.       — Зачем? — Чонгук хмурится, не понимая, к чему этот разговор. Хосок отпускает его руку и отступает. Он выглядит неловко, вся привычная ледяная выдержка куда-то вдруг улетучивается.       — Когда мы виделись в последний раз… я поторопился. Я жалею об этом. Чонгук слушает, боясь пошевелиться. Вдруг спугнёт.       — Ваше предложение поужинать… — Хосок тихо откашливается, прикрыв рот сжатой ладонью. — Если вы ещё не передумали… Я бы хотел пойти. Я знаю хорошее место, где не слишком шумно. Но если вы откажете, я пойму. Чонгук смотрит на свёрток в руках, потом на Хосока, а затем снова на свёрток. Тот самый путь одинокой акулы в хирургии, который он выбрал минут десять назад, внезапно даёт трещину. Можно было бы и дальше изображать холодность, выдавливать официоз и делать вид, будто ничего не было. Своего рода месть… Но Чонгук не такой. У него радость плещется через край, её едва удаётся сдерживать.       — Я… это слишком внезапно, мастер Чон, — честно говорит Чонгук. — А ещё я, кажется, забыл, как ходить на свидания.       — Но вы же тогда смогли меня как-то пригласить… Ничего. Я тоже в этом не особо специалист.       — Тогда я был готов, а сейчас — нет. От меня пахнет больницей.       — А от меня клеем… может, чем-нибудь ещё.       — И вы приехали без предупреждения.       — Прямо как и вы ко мне приезжали, Чонгук-щи.       — Ладно, хорошо. Подожди ещё немного, и мы поедем, мне там надо… Ничего, что на «ты»? Раз уж мы…       — Я тебя подожду, — Хосок мягко улыбается и кивает.

***

      Ресторан оказывается небольшим, расположенным в подвальном помещении и спрятанным в одном из переулков. Внутри довольно низкие потолки, и почему-то Чонгук чувствует от этого особый уют. Людей и правда совсем мало: в дальнем углу допивает кофе какая-то пара, и… вроде больше никого. Сегодня будний день, наверное, поэтому. Здесь пахнет деревом и хорошей кухней. Приглушённый янтарный свет, обволакивающая и довольно интимная атмосфера… Либо же у Чонгука теперь атмосфера везде интимная рядом с Хосоком. Они садятся за угловой столик. Хосок снимает бомбер, оставаясь в тонкой чёрной водолазке, и Чонгук замечает, как расслабленно опускаются его плечи. А ещё — как удачно эта водолазка подчёркивает рельеф тела, особенно очертания мышц. Раньше это было невозможно разглядеть. Официант приносит меню. Хосок долго изучает винную карту, а затем поднимает глаза на Чонгука.       — Вообще-то я не пью… — признаётся он, и в голосе слышится лёгкая усмешка. — Думаю, сам понимаешь, почему.       — Понимаю, я тоже не пью, — Чонгук отводит взгляд, поджав губы. Хосок тут же начинает смеяться.       — А кто тогда пришёл ко мне пьяным в то утро?       — Я не был пьяным… Просто не выспался.       — Да ты просто себя со стороны не видел.       — Я правда не пью, просто в тот день психанул. Уже десять раз пожалел об этом.       — Ладно-ладно. Они смотрят друг на друга, молчат. Напряжение слишком неловкое. Чонгук пытается отвлечься на меню.       — Но сегодня, мне кажется… — Хосок первым нарушает тишину. — Можно выпить немного вина. Мы же от этого не умрём, доктор Чон?       — Поддерживаю, мастер Чон, — Чонгук охотно соглашается, потому что нервничает сильнее, чем ожидал, расслабиться не помешает. — Но вообще-то осуждаю, это вредно.       — Конечно, вредно. Ну что, закажем?       — Да, давай.       — Нужно ещё из еды что-то выбрать. Ты голоден?       — Нет. Выбери на свой вкус, ты здесь уже всё знаешь.       — Но я не знаю твой вкус, Чонгук.       — Хосок-щи, заказывай уже, не ошибёшься. Я не привередливый. И вино сам выбери. Хосок снова смеётся.       — Ну что не так?       — Ты просто забавный, Чонгук, всё в порядке. Хосок зовёт официанта и делает заказ. Им сразу же приносят красное вино. Чонгук принюхивается к бокалу, как будто это поможет ему что-то оценить. Но нужно хотя бы сделать вид.       — Я бы хотел поддержать тебя, — Хосок поднимает бокал. — Ты очень настойчивый, несмотря ни на что. Я уверен, ты станешь первоклассным хирургом, за твоими плечами уже много достижений. Не сомневайся в себе. Давай выпьем за тебя. Чонгук слышит слова, которые так хотел услышать, и всё же неуверенно поднимает бокал. Хмурится. Хосок говорит так, будто знает его много лет, а на деле они знакомы месяц. Но затем до него тут же доходит… Мастер Чон, выполняя работу, перелопатил каждую букву в его дневнике.       — Да, Чонгук, можно я не буду делать вид, что ничего не видел и не знаю.       — Но ты сказал, что тебе нет до этого дела.       — Да, сказал. А что ещё я должен был сказать? Я мастер, который выполняет заказ клиента. Если бы я был твоим пациентом, что бы ты сделал?       — Не спрашивай, давай уже выпьем! Чонгук ударяется бокалом о чужой и делает большой глоток, отвернувшись в сторону и прикрыв лицо ладонью. Он выпивает почти залпом. Затем смотрит, сколько выпил Хосок… Слишком прилично, слишком немного. От этого становится даже стыдно. Чонгук чувствует себя малолеткой, которая впервые дотянулась до алкоголя.       — Всё хорошо, Чонгук? — с мягкой улыбкой спрашивает Хосок, немного наклоняясь.       — Прекрасно! Пока Чонгук снова наполняет бокал, официант приносит деревянную доску, на которой разложены несколько видов сыра, стопка хрустящих крекеров и мелкий тёмный виноград. Хосок берёт крекер и аккуратно мажет его сливочным сыром.       — Мне кажется, с вином это очень вкусно, — замечает он, протягивая закуску Чонгуку. Чонгук вместо того, чтобы забрать крекер, откусывает прямо с пальцев Хосока. Кажется, пора повременить с алкоголем. Хосок же на это никак не реагирует, как будто так и должно быть.       — Кстати, ты говорил, что был в разных отношениях, что у тебя сложно с этим. А почему?       — Ну… — Хосок отпивает вино. — Знаешь, часто говорят, что противоположности притягиваются. И мои партнёры были мне противоположны. Вот только лично у меня это заканчивалось нехорошо, потому что мало кто мог понять мою увлечённость работой, тем более — как-то поддержать. Я вообще не встречал таких. Доходило до того, что мне говорили: или я, или работа. Ну, я уже сказал, что выбрал, пусть это и было нелегко. Я понял, что… есть люди, которым просто не дано быть в паре. Я вот такой. Поэтому больше не пытался усидеть на двух стульях и продолжил работать. И тебе тогда отказал, потому что… ты мне понравился, даже очень. Но я понимал, что будет дальше, этот сценарий наверняка бы повторился. А я не хотел портить отношения, хотел сохранить хотя бы нейтралитет. Да что там… я банально испугался. А ещё — можешь смеяться надо мной — мне казалось, что так я смогу уберечь тебя. Особенно после того, как узнал, какой ты… ранимый.       — Оу, мастер Чон, это очень по-взрослому! — вино слегка даёт в голову, и Чонгук смелеет. — Себя лучше побереги.       — Ну смейся надо мной, я не против, — теперь Хосок делает неприличный глоток, осушая полбокала.       — Так и что? Раз ты всё решил, почему тогда приехал? Почему начал вот это всё? — Чонгук разводит руками, имея в виду свидание.       — Я немного успокоился, поразмыслил… Почувствовал себя таким идиотом, будто упустил свой шанс. Возможно, единственный шанс быть счастливым и — что немаловажно — чтобы человек рядом со мной тоже был счастливым. Я подумал, что мы с тобой очень похожи на самом деле. Пусть и работаем в разных направлениях, но отношение к делу одинаковое. Я почувствовал, что ты меня понимаешь, поддерживаешь и даже заботишься. Ты задавал столько вопросов… Врать не буду: прочитав твой дневник полностью, я понял, что мы правда подходим друг другу. Мы могли бы понимать друг друга… Это такая редкость. И для тебя тоже, как я понял. Бокал Хосока уже пустой, и Чонгук любезно спешит его наполнить.       — Удобно ты устроился, тут и сайт знакомств не нужен. Но в целом согласен с тобой… — Чонгук поднимает бокал. — Помнишь, ты мне говорил, что ещё не всё потеряно, что я встречу своего человека?       — Ага, да.       — Так вот, я его, кажется, встретил. Выпьем за это, выпьем за тебя, Хосок-щи. Разговор продолжается естественно, будто быстрое течение реки. От обсуждения морга и системы образования они переходят к тому, как сложно купить хороший кофе после полуночи. Вино в бокалах убывает, закуски исчезают, а темы всё не заканчиваются. Чонгук всё больше засматривается на губы Хосока, которые стали чуть ярче после вина. Слышно, как официанты переставляют стулья в другом конце зала. Пара, сидевшая за соседним столиком, уже ушла. Они остались одни в заведении.       — Ох… Уже почти полночь, — негромко говорит Хосок, глядя на телефон, и голос его звучит чуть хрипло. — Время пролетело слишком быстро. Кажется, нас сейчас попросят уйти. Хосок допивает остатки вина и ставит бокал. Его движения теперь более плавные, расслабленные, а взгляд — тёплый, мягкий и совсем немного расфокусированный. Он подпирает щёку рукой и смотрит на Чонгука так, словно впервые видит. А Чонгук замечает влюблённые глаза: Хосок больше не пытается скрыть чувств. Но как же грустно, что вечер подошёл к концу.       — Кхм, Чонгук… не знаю, как ты, но мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Мы только-только с тобой…       — Я тоже не хочу.       — Судя по тому, сколько ты выпил, у тебя завтра выходной.       — Всё так, да.       — Тогда… — у Хосока поблёскивают глаза, и Чонгук готов поклясться, что уже видел этот взгляд на себе. — Может, тогда ко мне? Я неподалёку живу, как раз прогуляемся. Чонгук искренне удивляется, однако последнее, что он собирается делать, — это отказываться. Он накрывает ладонь Хосока своей и уверенно кивает. Он впервые вот так дотронулся до него.

***

      Стоит только двери захлопнуться, как начинается хаос. В темноте Чонгук спотыкается на ровном месте и падает на колени. Хосок фыркает где-то позади, пытаясь разуться, и начинает хохотать.       — Доктор Чон, ваша координация оставляет желать лучшего… Как вы вообще скальпель держите?       — Ну так-то в операционной не наливают! — Чонгук ползёт к Хосоку на ощупь, чтобы помочь разобраться с обувью.       — Послушай, если ты снова уебал дневник, я больше не буду с ним возиться! Ты слышишь? Где он вообще?!       — Блять… — шипит Чонгук. — Он где-то здесь на полу, я положил… Включи уже свет! Где свет?! Они случайно сталкиваются лбами, и этот стук вызывает новый приступ смеха. Как будто всё напряжение, скопившееся за месяц, все те часы, что они проводили над безнадёжной бумагой, боясь лишний раз взглянуть друг на друга, — выходит через эту истерику. Наконец, свет включается. Хосок стоит, привалившись к стене, и вытирает слёзы в попытках успокоиться. Чонгук медленно поднимается с тем самым крафтовым свёртком — целым и невредимым — и трясёт им перед лицом Хосока.       — Смешно, да? — шепчет Чонгук. Хосок перестаёт улыбаться. Он смотрит снизу вверх, его взгляд затуманен желанием. Расстояние между ними сокращается.       — Да, очень смешно, — Хосок касается его нижней губы, едва ощутимо ведя по ней. Затем он забирает свёрток и куда-то откладывает. Когда они работали над дневником, Хосок говорил, что нельзя торопиться, но сейчас Чонгук не выдерживает и… целует. Это выходит так напористо и даже грубо, что он, несмотря на то что пьян, заставляет себя сбавить обороты. Однако не успевает, потому что Хосок отвечает тем же: впивается ладонями в спину и вжимает в себя. Тело к телу. Через ткани брюк быстро становится понято, что они оба в безумном возбуждении. Они трутся друг о друга, срывая первые стоны. Оказывается, Хосок такой тактильный, отзывчивый на каждое движение. Хосок запрокидывает голову, открывая шею, и Чонгук влажно целует её.       — Пойдём… в комнату, — Хосок ведёт за собой. Они перемещаются вглубь квартиры, на ходу избавляясь от лишней одежды. Чонгук стягивает с Хосока водолазку, а Хосок, кажется, очень заинтересован татуировками Чонгука, и оставляет пару поцелуев прямо на этих рисунках. Это так… возбуждающе странно. Хосок толкает Чонгука на кровать, и он падает на неё спиной. Хосок карабкается по нему, жарко целует в губы, толкаясь бёдрами и скользя членом по животу. Он опускается поцелуями к шее, ключицам, груди, торсу… Чонгук хватает Хосока за голову и останавливает, когда тот подбирается слишком близко и слишком низко — между ног.       — Нет, не надо, — шумно выдыхает Чонгук.       — Почему?       — Я сразу же кончу, а я не хочу так быстро.       — Понял, — ухмыляется Хосок.       — Сядь на меня, — шепчет Чонгук и хватает Хосока за плечи, чтобы поднять.       — Нет. Я, может, и пьяный, но уж точно не идиот…       — Я тоже не идиот, — не даёт договорить Чонгук. — Ты не понял, я не прошу сесть на член, просто сядь… Иди сюда. И Хосок идёт, садится на него сверху. Чонгук одной ладонью обхватывает их члены и начинает медленно скользить. Хосок выгибается в спине, подрагивая бёдрами, и через несколько минут он перехватывает, продолжая дрочить им обоим. Хосок толкается в кулак, опираясь на татуированную грудь… В полумраке Чонгук видит эти изящные тонкие пальцы, обхватывающие его член, так плотно прижатый к члену Хосока. Чонгук закрывает глаза.       — Ты уже на грани, да, Чонгук-и? Хосок прав — у Чонгука уже дыхание перехватывает. Но он не может ответить, тело это делает куда лучше — вместо тысячи слов. Горячая сперма теперь растекается по животу, но Хосок не останавливается. Чонгук привстаёт на локтях, и проводит языком по соскам, вбирая их в рот.       — Чёрт… — Хосок кончает с хрипом, падая на Чонгука. — Ты меня совсем дурным делаешь.       — Ты меня тоже. Это лучшее свидание в его жизни, чёрт возьми, и сейчас Чонгук — самый счастливый человек на планете. Будет стыдно писать о таком в дневнике: мало ли куда ещё эта тетрадь попадёт. Однако он всё равно не сможет забыть своего мастера, а воспоминания будут бережно и нежно храниться в том самом ранимом сердце.