Когда бабочка взлетает

Le papillon naît dans la douleur,

s'envole dans la lumière, et se brise dans le ciel.

Mais il ne regrette pas d'avoir eu des ailes.

Савьер остановился в центре комнаты, давая глазам привыкнуть к полумраку. Простыни на кровати так и остались смяты. Однако если приглядеться, то можно заметить посередине тёмное, почти чёрное пятно крови. Демон провёл кончиками пальцев по ткани, поднял руку к свету, рассматривая бурые отпечатки на подушечках. Фран убила мужа. Он окинул взглядом сундук. Дерево отмыто плохо: в углах и щелях между досок, виднелась засохшая кровь. Кто-то торопился убрать следы, но руки явно не слушались. Савьер выпрямился, провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую усталость. В ушах прозвенел крик Нибраса, когда маленькая хрупкая девчонка вонзила лезвие ему в грудь. Принц прикрыл веки, наблюдая картину перед внутренним взором. Фран стоит над телом, ее лицо мокрое от слёз и крови. Плечи дрожат, но пальцы сжимают рукоять так, что костяшки побелели. Она смотрит на того, кто был её семьёй, пока в глазах отражается ненависть. Какой же он дурак. Фран убила люмина, даже больше — демона. Она заслужила отдать жизнь за жизнь. Таков закон, избежать его нельзя. И если бы на ее месте был любой другой, то Савьер бы уже тащил его через весь город на эшафот. Почему же тогда внутри всё переворачивается, когда думает о Фран? Демон присел на край постели. В памяти всплыл её измученный вид, пока прижималась к нему, как к последней надежде. Сломленная, брошенная, всеми запугана. Приговоренная остаться одной, хотя должна быть кому-то единственной. Хрупкая, словно бабочка. Одно неверное движение и её крылья сломаются. Тогда чего же летит на огонь? Он отошел к окну, отдернул край шторы. Свет ударил в глаза, заставил прищуриться. На улице было пусто, лишь серые дома и пыльные дорожки. — Ты глупец, Савьер, — прошептал себе под нос. — Она убила демона, а ты ищешь ей оправдания. Но разум уже подсовывал другие сценарии. А что, если она не хотела? Что, если он мучил ее? Что, если люмин поднимал на неё руку, а она не стерпела или испугалась? Что, если кровь на постели — это не его кровь? Или не только его? Савьер сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ненависть поднималась откуда-то из груди. Ярость на Нибраса, которого он никогда не знал. Злость на себя, потому что прощает ее. Потому что хочет простить. Может, её подставили? И снова картинка меняется. Фран не стоит над телом с окровавленным ножом. Она лежит на полу, смотрит в потолок, а над ней нависает чужой силуэт. Руки сжимают её горло, а она при смерти в отчаянии. Что же она чувствовала в эту ночь? Страх или облегчение, когда всё кончилось? Принц тряхнул головой, отгоняя видение. В груди вдруг заныло, как от старой раны. Он не должен был так реагировать. Она — преступница и убийца. Но внутри, где-то глубоко, под слоями масок и привычной насмешки, шевельнулось что-то странное. Что-то, чего там быть не должно. Размышления прервал женский, полный притворной истерики, крик. Савьер вздрогнул, пригляделся к двору. У дверей, стояла Равенна. Его люмина, которой явно не сиделось на месте. Она размахивала руками и голосила так, словно случилось бедствие. Рядом с ней стоял слуга — высокий брюнет с холодным, ничего не выражающим лицом. Он смотрел на неё с почти скучающим спокойствием, пока та визжала, обвиняя его в том, что он ее задел. Лишь изредка кланялся и бормотал что-то под нос. Савьер оттолкнулся от стекла, скривился от увиденного. Сцену стоило прекратить. Люмина повернулась на звук шагов, увидела его, и лицо мгновенно преобразилось. Истерика сползла, сменившись той самой улыбкой, которая бы сразила всех, кто хоть капельку падок к женской красоте. Даже жаль оставаться равнодушным. — Мой принц! — воскликнула она, присев в реверансе. Принц заставил губы дрогнуть в ответной улыбке. Сделал шаг вперёд, слегка склонил голову. — Равенна. Рад тебя видеть, — тон вышел таким дружелюбным, что даже он сам поверил бы в их искренность, если бы не знал, что внутри всё сжалось в тугой узел. — Но твой голос, дорогая, — он нарочито растягивал гласные, — слышал даже в спальне на втором этаже. Признаюсь, я подумал, что в городе началось нападение монстров. Она замерла, растерянно хлопая ресницами. Слуга напротив едва заметно скривил губы. — Ох, простите, — люмина прижала ладонь к груди, изображая смущение. — Этот грубый человек… — Может быть свободен, он явно спешит по делам. — перебил Савьер мягко и мужчина сразу же поспешно убрался прочь. — А тебе стоит брать с собой охрану и сопровождение. Он произнёс это с улыбкой, которая совершенно не касалась глаз. Равенна замялась, но быстро взяла себя в руки. — Простите, мой люмин, — она поклонилась глубже, — Я просто узнала, что в замке готовится бал. Саар решил устроить небольшое торжество в честь очередной победы над монстрами. Решила предупредить вас как можно раньше, чтобы мы успели подготовиться. Это ведь наше первое совместное мероприятие. Савьер едва сдержал вздох. Как же все не вовремя и не кстати. Но он кивнул, улыбнувшись чуть шире. — Разумеется, я буду. Я бы не простил себе, если бы пропустил возможность увидеть тебя в новом наряде. Равенна просияла, и Савьер почувствовал, как внутри поднимается горькое раздражение. Она была предсказуема до тошноты. Принц позволил себе на мгновение закрыть глаза. В голове всё ещё стоял образ хрупкой Фран.

***

Он вышел в сад, чтобы подышать. Кусты стояли тёмными, неровными силуэтами. Луна висела низко, разбрызгивая серебро по мокрым листьям. Где-то в глубине сада тихо шелестела вода в фонтане. Савьер сделал несколько шагов по гравийной дорожке. Камни хрустели под ногами, и этот звук казался слишком громким в полной тишине. Он остановился у старой арки, увитой плющом, и провёл пальцами по влажным листьям. Холод пробежал по коже, но он не отдёрнул руку. Воздух стал тягучим, почти осязаемым. В нём смешивались горечь увядания и сладость ночных цветов, которые открывались только в темноте. Савьер закрыл глаза, вдыхая этот запах, позволяя ему заполнить лёгкие. Мысли путались, натыкались друг на друга, как мотыльки о стекло. Равенна появилась так не вовремя, что он почти не сомневался: её подослали. Кто-то следит за ним и не хочет, чтобы он копал глубже. Неужели Фран настолько хитра? Он поднял голову к небу, взирая на полную луну. От этих размышлений уже хотелось взвыть, однако ему помешал звук со стороны замка. Принц обернулся и сердце пропустило удар. Фран стояла на балконе. Лунный свет струился по её плечам, обливал серебром распущенные волосы. Ветер играл с шелковой тканью сорочки, заставляя ту трепетать. Она смотрела на звезды, не замечая ничего вокруг. Савьер замер, чувствуя, как воздух уходит из лёгких. Больше он не мог дышать. Не мог думать. Только смотрел, как холодный свет обрисовывает стройное тело. Девушка, что красивее самой ночи. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Трава окропила ноги росой, но не обращал внимания. — Фран! — Принц не узнал собственного голоса. Разум отказывался повиноваться. — Прыгай, я поймаю! Она вздрогнула, отшатнулась, вцепившись в перила. — Савьер? — Глаза девушки распахнулись от удивления. — Что вы… Зачем? Он заливисто расхохотался, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Хочу поговорить, — демон раскинул руки. — Доверься, я не дам тебе упасть. Разве я не твой спаситель? Она замотала головой, прижимая ладонь к груди. Сорочка натянулась, подчеркивая тонкие плечи. — Я спущусь по лестнице. Это же глупость… — Ты же любишь летать, — перебил он, делая шаг к балкону. — Всегда так и норовишь разбиться. Так давай попробуешь, пока я внизу. — Вы же сами просили не делать глупостей. — Если боишься, что не удержу, — он усмехнулся, запрокинув голову, — я могу принять вторую форму. Обещаю, ты не разобьешься. Фран молчала. Её пальцы впились в каменные перила так, что, казалось, покрошат их. Ветер снова качнул её волосы, и на мгновение она показалась ему божеством. — Лети же на огонёк, — прошептал Савьер, хотя она не могла его услышать. Однако добавил громче, почти умоляюще: — Лети, моя прекрасная бабочка. Она зажмурилась. Остался только его голос, проникающий в самые глубины души, куда не добирался даже страх. Пальцы ослабили хватку на перилах. Фран сделала вдох, перекидывая ноги через каменную баллюстраду, и шагнула прямиком вниз. Навстречу его безумию. Савьер рванул вперед, ощутив, как земля уходит из-под ног. Руки потянулись сами, чтобы не дать ей разбиться. Шелковая ткань скользнула по его пальцам, белые волосы коснулись лица. Она упала в его объятия, лёгкая, как пушинка. А он вновь застыл, любуясь. Прижал к себе, слушая, как бешено бьётся её сердце. Собственное же колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я же сказал, что поймаю, — прошептал он, обнимая крепче. Девушка не ответила. Только обхватила его за плечи, утыкаясь носом в шею. А он понёс её через сад к старой беседке, увитой плющом. Туда, где можно было говорить, не боясь, что кто-то услышит. Он понимал, что это — начало конца. Что если он продолжит, то не сможет остановиться. Но в то мгновение ему было всё равно. Савьер осторожно опустил её на скамью, сам сел рядом, не выпуская из рук. — Мне кажется, теперь мы достаточно близки, чтобы ты рассказала мне кое-что, — он всмотрелся в светлые глаза, — Где же твой люмин, милая Фран? Она отшатнулась и прикрыла рот ладонью. Застыла так надолго, что Савьер уже начал считать удары собственного сердца, прерывающие тишину. Фран сидела, вжавшись спиной в деревянную стену беседки. — Я ничего не помню, — прошептала она наконец. — Я проснулась утром, а рядом… никого не было. И я… Она сжалась, плечи дрогнули. Савьер заметил, как по щеке скатилась непрошенная слеза. — Я ничего не помню, — повторила чуть увереннее. — Я не знаю, была ли это я. Принц стянул с плеч плащ, накинул на неё, подмечая, как Фран вздрагивает от прикосновения. Накрыл холодные ладони своими в попытке согреть слабое человеческое тело. — Я же защищу тебя, — слова сами сорвались с губ. — Только попытайся вспомнить. Фран отпрянула, попыталась встать, но он не отпустил её пальцев. — Простите, но я должна идти, — прошептала отчаянно. — Мы могли бы поговорить утром… к тому же ваша люмина… Он не дал ей договорить. Равенна последняя, кого стоило вспоминать сейчас. Губы коснулись макушки девушки. Ее волосы пропахли садовыми розами — сладким ароматом, который он никогда не забудет. Фран вздрогнула, замерла, кажется, даже перестала дышать. Опустился к щеке, где ещё не высохла слеза. На языке проявился солоноватый привкус, а внутри всё перевернулось. Сердце опустилось в пятки, руки задрожали, сжимая её плечи. Он хотел отстраниться. Знал, что должен. Но не мог. Фран не оттолкнула его. Не сказала ни слова, только слегка повернула голову. Савьер почувствовал её дыхание на своих губах. Рваное, неровное, такое же испуганное, как у него самого. Она робко коснулась его губ, а мир вокруг разрушился. Исчезли беседка, ночь, сад. Осталась только она одна, для него ставшая единственной. Только её губы, солёные от слёз, её запах и дрожь, которая проникала прямо под кожу. Пальцы скользнули по её шее, зарылись в волосы, притягивая ближе. Фран выдохнула в его губы, а этот звук ощущался прекраснее любой музыки. Поцелуй углубился. Стал настойчивее, требовательнее. В нём было всё, что они не сказали друг другу. Все те вопросы, на которые не было ответов. Вся та боль, которую они носили внутри. И свет, который пробивался сквозь трещины в броне. Он не знал, будет ли у них завтра. Не знал, простит ли она себя. Не знал, сможет ли он её спасти. Но сейчас, в эту секунду, она была здесь, в его руках. И это было всё, что имело значение. Ее поцелуи на вкус ощущались, как смерть. Только не известно, кто из них умрёт первым. Может, он — от этого чувства, которое проросло внутри, сжигая легкие. Может, она — от того, что никогда не сможет быть с ним. Может, они оба потому что вырвут друг другу сердца, пытаясь оставить этот момент рядом навсегда. Когда девушка отстранилась, Савьер впервые ощутил холод. Он хотел остановить, удержать, умолять продолжить, но слова застряли в горле. Фран вскочила, прижимая ладонь к губам. На её щеках горел румянец, глаза блестели и в них было столько страха, что он ужаснулся в ответ. — Простите, — прошептала девушка и исчезла. Оставила после себя только звуки топота босых ног по траве. Савьер провёл ладонью по губам — они всё ещё горели. Вкус её слёз и переживаний отпечатался в сердце навсегда.