1. Дебют
21 июня 2026 г., 18:28
Дебют в шахматах — это первые ходы, которыми игрок заявляет о своих намерениях. Искусство вывести фигуры на лучшие позиции и задать тон всей партии.
Феофан Сергеевич Вексель имел фамилию говорящую, впрочем, родители его позаботились и о том, чтобы имя его не уступало. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство небесное», — говорила ему матушка в ответ на упрёк в нищете и смирении с худшей жизнью. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», — говорила ему матушка, когда он в рванье домой приходил, сбежав от хулиганов, смотрел на себя в зеркало и пытался не плакать. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», — говорила ему матушка, обрабатывая ссадины и синяки. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», — говорила ему матушка, разжимая его кулаки. Матушка любила цитировать старые Писания, превращая каждый позор его в добродетель. Учила принимать с благодарностью то, сколь ничтожны были они — она умерла от чахотки на отсыревшем матрасе в крохотной комнатушке без окон. Что же отец его — отец его спился от горя, так говорили, но Феофан думал иначе: отец его был слабый, покорный человек, потому и умер так унизительно, грязно. Феофан обещал себе быть иным, и не верить ни в архонтов, ни в богов. Бог явился ему в белом халате, без лица, в холодном сиянии ламп операционной. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», — пронеслось в голове, когда человек в белом наклонился над ним. Прижал к его лицу маску и вверг во тьму. Мать и отец его учили страдать молча и благодарно. Он же был зол, и злость спасла ему жизнь. Память приходила к нему урывками, но злополучный день обретал контуры и краски: успешная, грандиозная сделка, бар, кислое вино, которое он не допил; темнота переулка, удар по голове, отбитые почки, содранные ладони, ярость, ярость, я р о с т ь. Он не носил оружия — зря не носил оружия, — попытался выбить блеснувший в руке одного из ублюдков нож, брыкался, кусался, царапался — о его голову разбили бутылку, и он отключился. Потом его куда-то несли, как забитый до отказа мешок — тащить тяжко, выкинуть жалко. Он слушал шаги, злился, едва заметно сжимал кулаки, пока в голове было одно: выживу. Выживу-выживу-выживу. Назло, пусть подавятся, мрази, он будет жить — он будет жить он будет жить он будет жить, — а они сдохнут. Ему было дурно, ему было паршиво, он должен был приготовиться умирать, но не собирался. Сначала был звук металла, голоса — «заплатят за живого», — в нос ударил сперва запах затхлости, а после рецепторы раздразнил спирт. Феофан обратился в слух — и слушал, слушал и слушал. Запахи, звуки, слова… Больница. Нет, не больница — иначе с порога была бы стерильность, не затхлость. Нелегальное. На органы? Эксперименты? Думай-думай-думай. У него не было времени, у него не было сил, и Феофан придумал единственный способ перестать быть мясом, которое легко можно разделать, и стать вновь человеком, который может заинтересовать. Он держался, как мог, стискивал зубы от боли, и когда его оставили на скрипучей кушетке-каталке, когда к нему подошли уверенно, почти лениво, он сфокусировал взгляд и улыбнулся, волею к жизни вытянув из себя счастье и искренность: — Мне повезло встретить вас, доктор. Спасибо. Нужен был повод его не убивать. Разве не приятнее иметь дело с тем, кто открыт к сотрудничеству? Некто усмехнулся. Перед глазами плыло, ему что-то вкололи. Очнулся он на операционном столе. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», — пронеслось в голове. Возможно, он бредил. Возможно — нет. Но там, где он оказался, было будто бы успокаивающе. Кушетка-каталка стояла рядом с другими, с теми, кому не повезло — но он выгрыз везение, выкупил улыбкой и благодарностью палачу, поэтому вместо того, чтобы умирать в одном ряду с глупцами, гордецами и трусами, он оказался в палате. Что-то, похожее на палату: узкая кровать с тонким матрасом, экраны, писк неизвестных ему приборов, он сам обнажён и накрыт простынёй до ключиц. Живой. Попытка пошевелиться — руки, ноги зафиксированы, тело будто чужое. Феофан избегает смотреть на себя: слишком много проводов, трубок тянется к нему и от него. На душе необычайно легко и хочется смеяться, будто ума лишённый: он купил время, возможности, жизнь улыбкой и благодарностью. Человечностью. Он не помнит лица — видел ли он лицо? — и проводит время, гадая, когда его навестит доктор. Вечность спустя к нему заходит медсестра, не глядя на него, фиксирует показания приборов. Язык непослушен, Феофану удаётся с ним совладать, когда девушка уже к нему спиной: — Передайте доктору: я буду рад его видеть. Медсестра оборачивается со странной улыбкой — не то жалость, не то профессиональное любопытство, — и кивает ему. Уходит, ничего не говоря. Его мучитель и спаситель является к нему во время сна. Сперва Феофан чувствует присутствие, а после открывает глаза. Вновь над ним человек без лица: медицинская маска исчезла, та, что сейчас, закрывает глаза. Он пытается собрать чужое лицо по частям и не может. — Вы поступили с внутренним кровотечением. Я провёл экстренную лапаротомию, чтобы исключить повреждения печени, кишечника, селезёнки. Почка была повреждена, пришлось ушивать почечную капсулу. Постарайтесь не шевелиться, повторное кровотечение не пойдёт вам на пользу. — Как мне вас звать? — «Доктор», зовите так. — Феофан Сергеевич Вексель. — Как иронично. — Как часто вы будете меня навещать? — По мере необходимости. — Навещайте чаще. Для меня было бы удовольствием с вами говорить. Доктор почти улыбается. Голос его глубокий, мягкий, словно мурчание кота: — Это реакция на наркоз, Феофан. Развязывает язык, провоцирует на нелепости. — Тогда я вас люблю. Доктор смеётся, и Феофан блаженно закрывает глаза: он смог заинтересовать. Он — человек. Загадочный доктор навещает его сперва по разу в день на протяжении трёх — Феофан понимает, что дни проходят, по графику приёма лекарств. Медсёстры — две девушки, меняются через день — занимаются лекарствами, перевязками, аппаратурой; доктор с ним говорит, подробно расспрашивая о самочувствии, ощущениях, чувствует ли изменения. На четвёртый день его заставляют сесть, попробовать встать, и к визиту доктора он утомлён. Единственное, что Феофан у него спрашивает — есть ли газета. Смертельно скучно. В этот день доктор навещает его дважды, как и в последующие — после обеда и перед сном, всегда с газетой. — Сегодня ничего любопытного, — говорит доктор, придя с пустыми руками на двенадцатый день. Дренажи к этому времени давно удалены, швы всё меньше беспокоят, мониторы и капельницы отключены, и кроме того, чтобы сесть и встать, можно от скуки ходить из угла в угол, мерить шагами палату вдоль стен, наискосок, от двери до стены, от стены до постели… Таблетки он принимает всё ещё под присмотром, в уборную его сопровождают, но после всего, что случилось, это не более, чем незначительный дискомфорт. Ему удалось выпросить часы и календарь, пачку листов и скрипучий маркер, чтобы чем-то себя занять. Художником он никогда не был — часть листов изрисовал шахматными досками, вспоминая основные дебютные системы: дебют в шахматах задаёт тон всей партии. Доктор с комфортом располагается в кресле, закинув ногу на ногу — кресло появилось на пятый день, — и смотрит на него, соединив кончики пальцев. В маске, как всегда. Пожалуй, невозможность наблюдать выражение его глаз Феофана порядком утомила. Неожиданно доктор спрашивает: — Чем вы планируете заниматься, когда восстановитесь, Феофан? Он предпочитал об этом не задумываться. Срок уплаты за съёмную квартиру истёк неделю назад, он разорён, его предали и, очевидно, продали «доктору», у него нет денег, нет жилья, нет связей со внешним миром. Он живёт по прихоти одного человека и вопреки желаниям других. Он планировал выжить и достиг цели, новые он не ставил: слишком много неизвестных переменных. Феофан сдвигает одеяло и медленно, осторожно встаёт с постели. Обходит её и садится на край так, чтобы быть напротив доктора, лицом к лицу, успокаивает себя коротким жестом — гладит большим пальцем правой руки ладонь левой. — Я могу предложить вам услуги экономиста. Бухгалтера. Как плату за лечение, и, если вас устроит — работу. Достаточно убедительно создать на бумаге то, чего нет, и скрыть то, о чём не хотелось бы распространяться. Доктор склоняет голову на бок, и Феофану кажется, будто «птичий» жест, клюв маски роднят его с вороном. — Разве вы не обанкротились? — задаёт доктор вопрос, от которого нутро холодеет, начинает подташнивать. Феофан выдавливает улыбку. — По причине человеческой жадности, прошу заметить. Неудачное стечение обстоятельств, неподходящие люди, но не отсутствие таланта. — Вы считаете меня подходящим человеком? — У меня нет причин не доверять своему благодетелю. Доктор улыбается, потирая подбородок, смотрит на него долго и испытующе — а после касается большим и средним пальцем краёв маски. Щелчок. На Феофана смотрит привлекательный молодой мужчина с дерзким, лукавым взглядом. Поднимается, в два ленивых шага оказывается рядом — и протягивает раскрытую ладонь. — Можете звать меня Зандик. Феофан пожимает его ладонь твёрдо, уверенно, но, когда остаётся один — руки дрожат.
