Теория игр

Миттельшпиль — середина шахматной партии, стадия, в которой заканчивается развертывание сил и начинается активная борьба.

      Феофан не верил в свободу.       — Такие, как вы, доктор… прошу прощения: такие, как вы, Зандик, выпускают пережившую опыты мышь не на волю, а в лабиринт.       Вот что говорит ему Феофан, безучастно наблюдая за процессом снятия швов.       Зандик касается полоски шрама сквозь латекс перчаток, медленно, без усилий, ведёт вдоль. Превосходно. Не обманываясь на свой счёт, он мысленно сознаётся в самолюбовании. Врачевание — и хирургия в частности — искусство. Будь Зандик не художником, а мясником, пошёл бы путём проще, вырезав почку. Но ему хотелось сделать красиво — не для юноши, для себя. Нет большего наслаждения, чем созерцать результат трудов своих. Нет лучшего обезболивающего для врача, чем анестетик успеха.       Он узнал имя — а на следующий день разложил Феофана на столе. Метафорически. Досье ему собрали за семь часов и тридцать семь минут.       Никчёмную жизнь жил Феофан Сергеевич Вексель. Никчёмным человеком — на удивление — не был. Яростный, амбициозный. Жадный. Зандик листал его досье за чашкой кофе. Препарировал детство и юность, едва начавшуюся молодость. Выписал наиболее любопытное и разложил по двум стопкам: в одной разум, в другой душа.       Отпускать Зандик его не собирался, Феофан верно всё понял. Зандик вторгся в его маленький, ничтожный мирок, и присвоил: встретился с хозяйкой съёмной квартиры Феофана, этой тесной норы, представился другом, расплатился за аренду — и приказал своим людям вынести все личные вещи, вплоть до одинокого, без пары, носка. Именно тогда Зандик решил: теперь этот любопытный образец принадлежит ему.       — Такие, как я… — улыбается он, закончив со швом. — И кто же я?       — Вы играетесь в Бога, — говорит Феофан прямо, глядя в глаза. Если бы мог разглядеть за маской глаза.       Зандик улыбается шире:       — Возможно, когда-нибудь стану. Вознесёте тогда мне молитвы?       — Как Бог — вы сможете мне исповедоваться.       Зандик смеётся: прелюбопытный молодой человек.       Феофан говорит, что Божества враждуют, ненавидят друг друга и терпят, объединены неприязнью.       — … однако у человека, возвысившегося до Божества, не найдётся даже врагов: слишком мелок он, незначителен для Богов, что мнят себя истинными. Человек же Божеству таковому не станет достойным противником. Кто выслушает Бога-человека?       Рассуждения интересны, однако наивны, думает Зандик. Говорит:       — Не для того ли человеку возвыситься над собой и над Богами, чтобы быть самодостаточным?       — Человек одинок, — говорит Феофан, — Бог вдвойне одинок.       Выражение глаз его трогательно-серьёзно, эта сентиментальная юность. Зандик выбирает его не переубеждать — есть в Феофане отчаянное, разрушительное стремление признавать ошибки через боль. Иначе не оказался бы на его, Зандика, столе.       Зандик никогда не тяготел к тому, чтобы завести питомца, однако Феофан, сам себя обозначивший мышью (возможно, летучей мышью ему быть естественней?), пробудил схожую потребность. Ему потребны внимание, еда, просторный вольер. Как особенной — летучей — мыши, нужен особенный врач. Тело слабо — не удивительно, с жизнью в нищете и лишениях, — и Зандик уже наладил питание: добавки используют в армии, испытания он провёл уже давно и чрезвычайно успешно. Цвет лица Феофана стал здоровее, менее ломкими ногти. Улучшился сон и аппетит. Ему исправно передавали отчёты — данные будут полезны, когда понадобится препарат для рядовых государственных служащих. Новые составы Зандик вводить ему не намеревался — не сейчас. Было бы неразумно использовать его как образец подобно тем, что уже утилизировали — с Феофаном приятно общаться.       Ему повезло оказаться сильным и злым. Покладистым. Феофан не ластился, но и не кусал руку, не был пуглив, но и не был непозволительно дерзок, словом, был настолько удобным, что невозможно было этого не заметить. Невозможно было удержаться от искушения проверить, насколько хватит его — в один из дней передали личные вещи. Различные мелочи, к которым тот мог быть привязан, и стопку одежды, пахнущую так же, как местные простыни: личные вещи Феофана стали ничейными.       Кто-то счёл бы это жестоким. Кто-то — насилием. Для Зандика это была не более чем проверка, способен ли Феофан стать частью его мира, стоит ли игра свеч. Его тело могло оказаться выносливо, но разум — хрупок.       В ответ на этот жест, как сообщили Зандику провожатые, приставленные к Феофану, он улыбнулся и попросил «передать доктору его благодарность». Зандик счёл это хорошим знаком. В его следующий визит пульс Феофана был лишь на пять значений выше нормального.       Перед отъездом в Инадзуму Зандик передал через подчинённых папку из бухгалтерии и записку: «Покажите, что вы из себя представляете».       Оставил распоряжение: при положительной оценке способностей (выше среднего) назначить Феофану Сергеевичу Векселю куратора из числа работников бухгалтерии, обеспечить базовым пропуском и рабочим местом, открыть зарплатный счёт и назначить выплаты в минимальном допустимом размере. Сократить количество провожатых до одного, ограничить радиус передвижения территорией административного крыла и жилого блока лаборатории в соответствии с уровнем пропуска. Продолжить лечение и реабилитацию в соответствии с планом. При отрицательной оценке способностей (средние, ниже среднего) рассмотреть вопрос о целесообразности проведения ранее отменённого теста на острую токсичность.       Миссия, которой Пьеро его озадачил, требовала тщательной подготовки как до отъезда, так и на месте, потому из поля зрения Феофана Зандик пропал: общение было прихотью, а не необходимостью, Царицу же подвести Зандик не намеревался. От того, безупречно ли будет исполнено поручение, зависит его судьба как Предвестника. Пьеро успехи отмечал и поощрял за них так же часто, как и — нет, не поражения — заводил разговоры о том, что «подчищать» за Дотторе затруднительно.       Дотторе… Зандик всё никак не мог привыкнуть к титулу, имени, коим по велению Царицы семь лет назад нарекли его в Снежной. Учёный человек… Тот, кого выгнали из Академии. Поистине, у снеживчан уникальное чувство юмора.       Он отбыл в Инадзуму, в палате Феофана так и не объявившись.       Не вспоминал о нём в поездке: слишком занят был тем, чтобы — даже с лекарствами — блевать за борт проклятого корабля, а в Татарсуне увлёкся достаточно, чтобы не думать более ни о чём, кроме миссии.       Акамэ, Печь Микагэ, божественные останки, скверна, хаос… Грандиозный эксперимент.       Он чуть было не почувствовал угрызения совести…       — Шут, твоё задание я выполнил.       В Снежную он возвращается с даром Царице — пусть Пьеро изволит доставить посылку: очаровательную куклу со злобным сердцем. Творение электро Архонта.       В Снежной его ждёт отчёт на столе: Феофан Сергеевич Вексель рекомендован к включению в кадровый резерв по результатам оценки эффективности и обучения.       Взбудораженный, возбуждённый двойным успехом — очаровательная кукла и очаровавший бухгалтерию экономист — Зандик размашистым почерком пишет записку: «Феофан, не желаете посетить театр? Поздравляю с назначением».