Теория игр

Игра с ненулевой суммой — это игра, в которой выигрыш одного игрока не обязательно равен проигрышу другого.

      Зандик — страстный шёпот на ухо в театральной ложе: о балете, о музыке, об искусстве.       Зандик — тот, кто садится на край стола Феофана, стоит ему засидеться допоздна на работе.       Зандик — тот, кто, голову запрокинув, смеётся над тем, что Феофан считает совершенно серьёзным.       Дотторе — страшное имя жестокого человека, с которым Феофан не пересекается. Оно будто бы живёт в коридорах, ведущих к лабораториям, отдельно от человека, которому должно принадлежать; произносится шёпотом, благоговейно, с ужасом рядовыми Фатуи — только теми, кто по долгу службы всегда при оружии. Больше никто его не произносит. Есть начальство. Есть главный. Иль Дотторе ни в одном из миров Феофана не существует — ни в офисе, ни в «палате», оно где-то между, на границе, в коридорах, по которым Феофан ходит теперь без сопровождения.       Зандик интересуется, как его самочувствие. Зандик спрашивает, как у него дела. Зандик приглашает в театр, оперу, на балет, в филармонию, и натянуто улыбается, если отказать — а после пропадает на дни, на недели.       В первый раз они идут на балет.       — «Жизель, или Вилисы», — говорит Зандик, сидя в тесном экипаже напротив него, поправляя перчатку, — давай условимся называть «Жизель»… явление для Фонтейна уникальное — а надо учитывать, что сие есть порождение творческого гения Адольфа Адана, истинного сына своей страны — и сформировавшее балетную эстетику на многие годы. Не подумай, будто бы моя оценка предвзята, однако долгое время фонтейнский балет был развлечением, не требующим осмысления действа, происходящего на сцене: был буквален, сравнительно прост, прямолинеен. Тот факт, что Адан не стал развлекать зрителя, а призвал — и сквозь время призывает — думать, заслуживает уважения. А ты как считаешь, Феофан?       Феофан улыбается смущённо и нервно, как тот, кого уличили до того, как успел совершить преступление:       — Я отвечу тебе после того, как увижу постановку.       В балете он не разбирается. В театре не разбирается. В искусстве, как таковом, не разбирается, и в обществе Зандика чувствует себя самозванцем, повинным в невежестве. Преступником, чьё единственное страшное деяние — грандиозных масштабов неосведомлённость.       Собравшийся на похороны собственной неискушённости, Феофан в чёрном: брюки, свитер, простое пальто, тонкие, но пристойного вида перчатки. Единственное, что привлекает внимание — повязанный вокруг шеи фиолетовый шарф. Он не уверен, достаточно ли прилично одет — Зандик выглядит впечатляюще: на нём пальто белое с голубым, с чёрным мехом; замысловатого кроя рубашка и замаскированный под жилет корсет (Феофан пришёл раньше и застал Зандика, тщательно перед зеркалом затягивающего шнуровку); выглаженные брюки, броская обувь на каблуке и новые, без заломов, кожаные перчатки. В лучшем случае Феофан рядом с ним выглядит как слуга, сопровождающий господина. Мальчик из трущоб, натянувший на себя кожу, в которой никогда раньше не жил и не стремился.       До последнего он надеялся, что Зандик пригласил не всерьёз. Напрасно было обольщаться надеждой, что Зандик способен что-либо предложить «не всерьёз», однако страх порождал унизительную нужду в отказе. В отвержении. Трезвом взгляде со стороны и осознании: вести его в театр в равной мере уместно, как и разводить попугаев на жаркое.       Весь на нервах, он не запоминает, как выглядит здание театра снаружи, перед глазами всё плывёт и внутри — яркое, сверкающее, нарочитое.       Он не замечает, как, поднимаясь по лестнице, Зандик придерживает его за локоть, как ведёт к местам — и приходит в себя, вздрагивая от деликатного прикосновения: обходительный, утончённый, галантный — будто созданный для жизни в роскоши — Зандик свободен и естественен в жестах, в том, как избавляет Феофановы плечи от пальто.       Достаточно Зандик испытывал, проверял на прочность его — Феофан предыдущие проверки прошёл; но если сегодняшний вечер, всё это задумано как надругательство над его прошлым, над бедностью, Феофан чувствует, знает: сломается.       Отчего-то Зандик стягивает перчатку, прижимает пальцы к его шее:       — Душно? Ты весь бледен…       Сморгнув, Феофан понимает, что пальцы Зандика нашли его пульс. Понимает — и врёт:       — Да, немного.       Зандик ослабляет шарф на его шее уверенно, без суеты, стягивает — и осматривает пристально, так же, как осматривал швы, свежий шрам. Доктор. Он предлагает выйти на воздух.       — И всё пропустить? — он встряхивает головой и садится. — Скоро пройдёт.       — Феофан…       — Я в порядке.       Он закидывает ногу на ногу, соединяет кончики пальцев и улыбается Зандику, игнорируя липкий ужас. Ему здесь не место. Ему бы и правда на воздух, на улицу. И с позором сбежать.       — Я понимаю, что тебе может быть дискомфортно, — начинает неожиданно мягко Зандик, занимая место рядом, и Феофан не даёт ему договорить.       — Нет-нет, всё в порядке.       От улыбки сводит щёки.       Зандик улыбается в ответ: конечно, всё в порядке.       — Дай знать, если тебе станет дурно.       Феофан слишком активно кивает — и старается выдохнуть как можно тише. К счастью, до начала спектакля Зандик ничего не говорит — но лишь до начала.       Зандик сперва смещается на бок, упирается в подлокотник предплечьем. Вбок — ещё немного. И начинает говорить тихо, комментируя действо на сцене: граф Альберт, переодетый в одежду крестьянина, оруженосец, пытающийся его вразумить… Очень скоро Зандик вместо пересказа начинает выдумывать реплики за персонажей, меняя свой голос под каждого.       «Что на вас за безобразие?» — говорит Зандик голосом Вильфрида, оруженосца.       «Ах, ты видел её?» — продолжает он с придыханием за Альберта.       «Господин, ну придите в себя! Это недопустимо, это позор!» — сокрушается Зандик за актёра балета.       Вскоре Феофана пробивает на смех, даже приходится прикрыться ладонью: Зандик так увлекается, что на них оборачиваются. В ответ на шипение он лишь понижает голос и продолжает комментировать дальше, сперва прижимаясь плечом к плечу, затем касаясь запястья Феофана пальцами — теперь без перчаток — ненавязчиво, аккуратно. Почти шёпотом на ухо он изображает женский голос нарочито пискляво и сам время от времени хихикает от того, как нелепо это звучит.       Для Феофана загадка, как Зандик не охрип до антракта — самозабвенно он комментировал каждый жест, каждое действо, и фантазия его не иссякла. Он смотрел увлечённо на сцену, непрерывно шептал и не заметил того, как переплёл пальцы свои с пальцами Феофана — а в особенно напряжённый на сцене момент схватился и второй рукой, не отдавая себе в этом отчёта. Феофан и поверить не мог, что тот, кто купил его, кто резал его, кто готов был его погубить — человек впечатлительный, экспрессивный и чувственный.       — Зандик, не могли бы вы… — во время антракта говорит Феофан, опуская взгляд на сцепленные их руки.       Что-то беспомощное во взгляде Зандика, он растерянно переспрашивает:       — «Вы»..? Не мог бы я…       Феофан запоздало припоминает, что оба начали обращаться друг к другу на «ты». Запоздало понимает, что отстранённое «вы» почему-то расстроило и уязвило этого необычного, противоречивого человека. Холодного, страстного. И забавного.       Зандик отстраняется медленно, осторожно.       — Простите, что я в вас так вцепился… Я отойду.        Зандика нет до начала второго акта. В оставшееся время он держится на расстоянии, внимательно смотрит на сцену, а Феофан чаще, чем на сцену — на Зандика. На то, как пальцы его, лежащие на колене, отбивают ритм музыки. На то, как напряжены его плечи. И как Зандик стискивает собственное колено.        Возвращаются они в тишине — не обсуждают ни произошедшее, ни балет. В ночной тишине возвращаются за город и расстаются в коридорах: Феофану направо, Зандику идти налево.       — Доброй ночи, Феофан, — последнее, что Зандик ему говорит.       — Доброй ночи, Зандик. Вечер был…       Зандик не оборачивается, и Феофан не договаривает.       Двадцать два дня от Зандика ничего не слышно. Он не пишет записок, не передаёт сообщений, не навещает. Медсёстры приходят пару раз, говорят Феофану, что он восстановился, и рекомендуют отыскать хобби. Феофан отыскивает «стрелковую галерею» и по вечерам, после работы, учится обращаться с оружием.       Ему нравится, как в ладони лежит револьвер — холодный, тяжёлый, изящный. Смертоносный. В один из дней, целясь в мишень, Феофан приходит к тому, что хочет производить на окружающих подобное впечатление: сдержанный, утончённый, опасный молодой человек.       Зандик приходит без маски, в брюках и рубашке, закатанной до рукавов, в обычный рабочий день после обеда, когда Варечка одной рукой пишет отчёт, а второй орудует чайной ложкой, догоняя на блюдце кусок торта. Он здоровается со всеми сдержано, но вполне доброжелательно, желает приятного аппетита «Варваре Алексеевне» и кладёт на стол перед Феофаном папку — ту самую, со схемой, разработанной, чтобы его впечатлить.       — Согласовано. Феофан Сергеевич, сколько вам нужно времени, чтобы расписать поэтапно? Детализировать.       Взглядом Феофан задерживается на оголённом предплечье, на шраме, повторяющем след зубов — человеческих, — и не совсем внятно отвечает, что хватит недели. Меньше недели.       — Четыре дня, если не считать ночи.       Когда за Зандиком закрывается дверь, Варечка спрашивает громким шёпотом:       — Это кто? Из какого отдела? Женат?       Раиса Прохоровна сухо говорит, что это начальство — и Варечка давится тортом.       Феофан трижды задерживается на работе: сперва на час, после — на два, на третий день и на третий час переработки дверь открывается, и Феофан, не отрываясь от бумаг, говорит дать ему пару минут — пару минут, и он закончит. Ему думается, что это охрана. Он надеется, что хотя бы успеет расписать мысль прежде, чем его выставят за дверь — её закрывают изнутри.       Стук каблуков заглушает мысли.       Зандик садится на край его рабочего стола, на стопку бумаг. Феофан медленно поднимает голову: бедро Зандика, ладони Зандика, оголённые предплечья, синяя рубашка, расстёгнутый ворот… Верхняя половина лица скрыта маской. Феофан выхватывает взглядом детали будто покадрово.       — Вам не стоит засиживаться допоздна, — говорит Зандик вкрадчиво, — вы забываете о лекарствах.       Феофан около часа назад налил стакан воды, высыпал перед собой горсть таблеток — и забыл о них.       Словно ребёнок, которого словили на шалости, Феофан отзывается:       — Я так больше не буду.       Видеть Зандика близко, вновь в маске, этой преграде меж ним и остальным миром, сюрреалистично. Будто бы под ней должны оказаться чужие глаза, а, может быть, пустота.       Феофан сгребает таблетки, в рот закидывает сразу горсть и запивает под пристальным взглядом. Тишина. А после Зандик спускается со стола — и Феофан перехватывает руку его за запястье, кончики большого и среднего пальца соприкасаются, в голове некстати мелькает мысль: до чего же тонкие руки.       — Феофан, это…       — Что случилось в театре?       Этот вопрос мучил его перед сном: неужели случайное, холодное «вы» Зандика настолько встревожило, что он выбрал сбежать? Отстраниться? Или Зандик испугался того, как искренне, беззастенчиво был воодушевлён, весел, несдержан?       — Моё поведение было неподобающим, я прошу не воспринимать его как попытку домогательства.       Феофан растерянно, почти беспомощно сдвигает брови к переносице, роняет короткое:       — Что?       — У меня не было намерения склонить к интимной близости, прошу прощения за двусмысленность моего жеста.       Каждое слово Зандик вырывает из себя — как глубоко пустившую корни сорную траву.       Феофан отпускает запястье его, и зарывается пальцами в тёмные волосы. Шмыгает, всхлипывает истерически — и смеётся. Нервно, неуместно, некстати, и в смехе его напряжение двадцати двух дней и тех, что были после. Смех его над абсурдностью мыслей собственных, мыслей Зандика, всей ситуации.       — Архонты… Зандик, ты… ты действительно думал, будто бы я решил — ты хочешь трахнуть меня? Какая… ох, — шмыгая носом, Феофан вдыхает глубоко в попытке совладать с собой, — какая дурость.       Он встаёт со стула — Зандик беспомощно, неподвижно рядом стоит — и велит сесть. Себе забирает стул у стены и чужой коньяк из заначки «на день рождения».       — Ну, садись же! Право — всё у вас, учёных, не как у людей…        Рюмок, стопок нет, поэтому плещет коньяк Феофан прямо в чайную кружку и впихивает её в руки Зандику, не принимая отказа. Запоздало спрашивает, можно ли ему мешать с лекарствами. Зандик едва выдавливает из себя:       — Нежелательно.       — «Нежелательно» не значит «нет», — заключает Феофан и меньше, чем Зандику, наливает себе.       Бутылка пустеет наполовину, и Феофан заплетающимся языком говорит, что балет ему, в общем, понравился — первый акт. Второй он не понял.       — Нужно читать либерет…либрет-то, — поясняет Зандик терпеливо.       Выглядит он ещё более скверно: Феофан подливает ему чаще, чем себе.       Снятая маска успела упасть куда-то под стол — Феофан полез её поднимать, приложился затылком и едва не разбил себе нос, завалившись вперёд, — рубашка Зандика расстёгнута до середины груди, так ему стало жарко, крупная капля скатилась с уголка рта, стекла до подбородка и капнула на штанину.       Феофан активно мотает головой — мир вокруг качается, стул под ним кажется ненадёжным, — и выдаёт:       — Какой смысл смотреть, если я обо всём прочитаю? Это как… как… — слово всё не идёт. — Жульничество это!       — Ну-ну…       Вытряхивая из опустевшей бутылки последние капли в стакан, изрядно захмелевший Феофан делится блестящей задумкой:       — Я собираюсь… съезжать. В город. Почти накопил. Но… Но.       — Но? — щурясь, пытаясь сфокусировать взгляд на Феофане — зачем он так ёрзает, вертится?! — переспрашивает Зандик.       — Надо сжечь всё. Вещи. Документы оставить… И всё сжечь.       — Прошлую жизнь? — Зандик уточняет.       Феофан кивает с готовностью.       Они сжигают прошлую жизнь Феофана в крематории при лаборатории.       Протрезвев, он понимает, что из одежды осталось только то, что на нём.